Страница 1 из 3
Елена Каштанова
Советские старики
Ближе к следующему столетью,
Даже времени вопреки,
Все же ползаем по планете
Мы – советские старики.
Михаил Светлов
Пролог
"Катенька", – прошептал смутно знакомый голос, заставив ее сладко улыбнуться сквозь сон. "Катюша!" "Ну Катюшка!", – не отставал голос. "Просыпайся, а то защекочу до смерти!". Она открыла глаза и улыбнулась.
– Да что ж тебе неймется-то? – проворчала она, как будто сердясь. – До сме́рти не так уж долго осталось.
Пашка снился ей редко. Да она и думала-то о нем не часто. Все быльем поросло. Все, что от него осталось, – родинка над верхней губой (мальчишки дразнили ее "мушкой") да дырка вместо правого выбитого в драке клыка. Еще Катя помнила ладонями покалывание его жестких курчавых волос, но вот цвет их со временем потускнел, истерся и во снах стал каким-то пыльно-туманным. Глаза и вовсе не вспоминались. Наверное, давно закрылись навек. Она еще немного полежала, согретая его "Катенькой" и, неловко подвернув руку, начала свой долгий путь вставания с кровати.
Если вы думаете, что подняться с кровати – элементарная утренняя процедура, значит, вам не девяносто восемь лет. Поначалу, когда суставы стали артачиться и не выполнять требуемых от них действий, БабКатя просто спускала ноги с кровати, а руками изо всех сил толкала свое тщедушное тельце вверх. Но наступил момент, когда и это не сработало. Рукам просто не хватило сил. Катя взмокла, выдохлась, решила, что это конец, и смиренно попыталась вернуть ноги обратно на кровать. Но в процессе обнаружила две проблемы. Во-первых, это оказалось совершенно невозможным. Вверх толкать – совсем не то, что вниз сбрасывать. А во-вторых, жутко хотелось в туалет. Катя содрогнулась, представив, в каком виде ее найдут подруги или соседи, – в рваной ночной рубашке, задранной до пупа, да еще и обоссанную.
"Да черта с два!" – подбоченилась в кровати Катерина, и оглянулась вокруг внимательнее. "То, что надо", – решила она, обнаружив колготки на ближайшем стуле. Привязала их неслушающимися пальцами к боковой раме кровати и что есть силы потянула свое тело вверх за этот ненадежный трос. Если бы кто-то за ней наблюдал, он исступленно болел бы изо всех сил, как будто бы она рвалась к олимпийской медали, и от победы ее отделяли доли миллисекунд. И закричал бы: "ДА-А-А!!!" Или может быть даже: "Е-Е-ЕС!!!" И станцевал бы на трибуне победный танец. Потому что Катя сделала это, справилась! Ну с первой проблемой, по крайней мере, справилась.
Сколько ей тогда было? Восемьдесят? Нет, пожалуй, уже девяносто. Разве упомнишь? Память медленно уплывала в прошлое. Проказы детства, влюбленность юности и особенно ужасы войны помнились, как будто произошли вчера. А вот не забыла ли с утра принять таблетки – не помнила. И цветы – поливала или нет? И кота… Ах да, кот умер лет десять назад. БабКатя не решилась завести другого. Самой скоро помирать, кто за ним присмотрит-то?
Но помереть все не получалось. Слабела, дряхлела, развешивала по дому разные приспособы, которые помогали как минимум не упасть, держать равновесие, а иногда и выполняли более практичные задачи – например, поднимали попу с унитаза вместо коварных ног, забывших свои прямые обязанности.
Справившись с утренними гигиеническими процедурами, Катерина прошаркала на кухню. Здесь полагалось готовить, а потом и поедать, завтрак, и неважно, что ни того, ни другого не хотелось. Это еще один непреложный пункт распорядка дня – иногда питаться, чтобы были силы хотя бы сидеть. Вздыхая, Катя подошла к окну, на котором она хранила кастрюли, – с некоторых пор сгибаться до шкафчика для хранения было не только тяжело, но и опасно. Забыв, что хотела сделать, Катя засмотрелась на ярко освещенные окна детского садика напротив. Воспитательница стояла на стуле, а детки по очереди подавали ей бумажные снежинки, которыми она украшала стекло.
– Новый год, – скрипучим со сна голосом проговорила Катя.
Она в последнее время мало говорила вслух, и каждый раз удивлялась как непривычно звучит голос. Включила телевизор. Ух ты, десятое декабря! Неужели удастся пережить еще один праздник? А может – чем черт не шутит – и до девяносто девяти годков удастся дожить? Этот черт в последнее время очень утомил шутить, уж ни родственников, ни друзей не осталось, а ему все неймется. И какой праздник может быть без подарков, в чем праздник-то в таком случае? Когда-то Катя была лучшей изобретательницей подарков, ее даров ждали особенно, вынимали из пакетов бережно, с предвкушающим блеском в глазах. А потом расцеловывали, благодарили цветисто и многократно и неизменно вешали на елку вязаную снежинку – Катину традиционную добавку к основному подарку.
А потом наступил год, с которым Кате некого стало поздравлять. Ушла Людмила, ее последняя в этой жизни подруга. Они с ней как будто соревновались, кто раньше дойдет до кладбища. Но за своими шуточками и прибауточками прятали страх – кому придется доживать в одиночестве. Тогда снежинки кончились, а клубки… Куда же подевались клубки? Явно куда-то далеко их засунула, потому что никогда на них не натыкалась. Если, не дай бог, на антресоли, то она раньше до гроба доберется, чем до клубков.
– Да нет же! – вдруг вспомнила она. – В архивном отделе же!
"Архивным отделом" называла этот ящик все та же Людмила. Катя хранила там фотографии и письма, но никогда не прикасалась ни к тому, ни к другому. Вот и клубки туда засунула. Почему? Да скорее всего, потому что и ими пользоваться больше никогда не собиралась.
– А почему бы, собственно не вспомнить молодость и не навязать снежинок? Вдруг кто-то да порадуется?
– И кто же? – ехидно поинтересовался какой-то противный внутренний голос. – Ты хоть одного человека в этом мире по имени еще помнишь?
– А мне не надо по имени! – огрызнулась Катерина. – Повешу всем соседям на дверь, они пойдут гулять, найдут, и им будет приятно. А ты, если не хочешь участвовать, можешь уже сдохнуть, все равно недолго осталось.
"Кому-то я такое сегодня уже говорила", – вспомнила было Катя, но в этот момент она как раз добралась до архивного отдела, восхищенно уставилась на коробку с клубками и забыла все посторонние мысли. Как же она соскучилась, оказывается!
Квартира 1
Катя вязала примерно столько, сколько себя помнила. Ну может года на два или три позже, чем себя помнила. Тетя Валя, соседка, иногда присматривала за девочкой, когда та болела и не могла ходить в "очко" (так многие родители за глаза называли очаг1). Однажды Катька особенно раскапризничалась, и Валя, пытаясь ее развлечь, дала ей в руки две спицы и показала, как цеплять нитку, чтобы получилась петля. Это волшебное действие увлекло маленькую Катюху, и с тех пор воспитание дочери превратилось в праздник для родителей: даешь ребеночку клубок, и в ближайшие часы можно ни о чем не беспокоиться.
Жили они тогда в деревянном бараке, о котором у Кати остались очень теплые воспоминания, несмотря на общую тесноту, облупившиеся со временем стены, отсутствие ванной и даже уборной. До сих пор, если ей снится сон, что она дома, она видит не свою двухкомнатную квартиру на улице генерала Белова, а комнатку в том самом полуразвалившемся бараке, в которой они жили впятером. И ей там хорошо.
Родители все ждали, когда их начнут расселять, но началась война и всем стало не до того. Расселили их в начале шестидесятых, причем большая часть семей оказалась в одной хрущевке, как будто и не уезжали никуда. Тетя Валя жила в квартире номер один и по-прежнему в хорошую погоду сидела на лавочке у подъезда со своими клубочками. Катя частенько садилась рядом, хотя учиться ей было уже и нечему, она давно превзошла свою первую учительницу. Однажды она показала тете Вале свитерок, который недавно связала по картинке из модного журнала, а тетя Валя рассмеялась, вынула из кармана конфетку, и сказала словами Жуковского: "Победителю-ученику от побежденного – учителя".
1
Детский очаг – так назывались детские сады в 1920-1930-х годах.