Страница 80 из 121
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Раздолбай говорил с Дианой по телефону всего несколько раз. Каждый разговор был для него подобен прыжку в прорубь, и в первые секунды разговора он с трудом унимал дрожь волнения. Теперь такая дрожь слышалась в голосе Дианы, а Раздолбай испытывал сладкое ликование победителя. Он плюхнулся с трубкой на диван и проворковал, наслаждаясь тайным смыслом понятной ему одному фразы:
— Как не узнать хозяйку сарафана, с которым так приятно быть в обществе?
Диана дежурно усмехнулась.
— Что ты вообще делаешь? Не собираешься ли к нам в Юрмалу?
— Собираюсь, но не раньше двадцатого.
— Это будет поздно.
В ее голосе Раздолбаю послышалась обреченность. Она помолчала и добавила:
— Я помирилась с Андреем.
«Выбирает между ним и мной!» — ахнул он про себя и осторожно спросил:
— Ты хочешь сказать, что тебе надо решить для себя что-то важное?
— Да, можно сказать, я вся в раздумьях.
— И если бы я приехал раньше… Это повлияло бы?
— Да.
Раздолбай чуть не закричал «Еду!», но вспомнил частушку про миленка в серых брюках, которая заканчивалась словами: «Я миленку подмигнула, он бежит, как дурачок», — и решил набить себе цену.
— У меня до двадцатого должны решиться кое-какие дела, так что я пока не уверен, что смогу раньше. Если завтра у меня решится и я послезавтра приеду, еще не поздно будет?
— Послезавтра нет.
Продолжать разговор не имело смысла. Все было понятно из нескольких слов, которые им обоим не хотелось забалтывать пустяками, и они попрощались, как будто подвесив в воздухе многоточие.
«До двадцатого всего пара дней, — рассчитывал Раздолбай, — один день вряд ли что-то изменит, а лишние восемнадцать рублей не помешают. Да и Диана поймет, что у меня есть дела поважнее ее, — будет больше ценить».
«Ты что, дурак? — отчетливо спросил вдруг внутренний голос.
— Тебя я больше не спрашиваю.
— Я тебе обещал, что она сама позвонит — она позвонила. Ты во мне сомневаешься?
— Совпадение.
— Какое совпадение?! — заорал голос внутри так, что если бы можно было его озвучить, то в комнате задрожали бы стекла. — Она твоя! Твоя, как было обещано! Не надо больше ее покорять, ты все сделал, вступай в завоеванные права. Но если ты сейчас же не вылетишь к ней первым самолетом, у тебя не будет с ней ничего!»
Раздолбай и не предполагал, что внутренний голос может быть таким требовательным. Некоторое время он перечил ему, пытаясь доказать себе, что может ехать когда захочет, и сам контролирует свою жизнь, но голос настойчиво заставлял его немедленно мчаться в аэропорт. Сопротивляться не получалось. Голос не сдавался, не говорил: «Ну ладно, послезавтра успеешь тоже». Снова и снова он с непреклонной твердостью повторял одно и то же: «Ты волен поступать как хочешь. Можешь ехать завтра, послезавтра, можешь не ехать вообще. Я только утверждаю — не вылетишь немедленно, у тебя с ней ничего не будет».
— Ладно… — согласился Раздолбай, — в конце концов — это может быть не Бог, а интуиция, как говорил Валера, а слушаться интуиции — вовсе не признак слабости.
Ощутив такой прилив энергии, что его тело словно потеряло вес, он в считанные минуты собрал сумку и вышел из дома. Будто специально, по тихой Химкинской улице медленно ехало такси с зеленой лампочкой.
«Многовато все-таки совпадений», — подумал Раздолбай, поднимая руку.
Двадцать минут дороги до Шереметьево он предавался мечтаниям.
«Знаешь, я поняла, что начала к тебе что-то испытывать, — представлял он слова, которые скажет ему Диана. — Я давно решила для себя, что чувства мешают мне, и старалась от них закрыться, но ты вспорол мою спокойную жизнь, как плавник акулы вспарывает море. С Андреем я помирилась, но мы просто приятели, а ты — нечто большее. После того как ты увез меня в Москву, я думала о тебе все время…»
Раздолбай представлял, как выслушает все это с мерцающей на губах улыбкой и предложит Диане встречаться вдвоем без компании. Несколько дней они будут ходить в юрмальские кафе и гулять по взморью, а в один из вечеров он обнимет ее возле дачи и поцелует. С этого момента они для всех станут парой, и когда-нибудь случится то, о чем даже мечтать в полную силу он осмелился, только отдавшись сарафанным змейкам.
«Билетов на сегодняшнее число нет на все рейсы» — как всегда предупреждала вечная табличка над окошком шереметьевской кассы. Раздолбай хитро улыбнулся кассирше и сказал ей, копируя Мартина, уверенным манерам которого пытался иногда подражать:
— Я знаю, что политика «Аэрофлота» заключается в том, чтобы дико обламывать людей, которым вздумается куда-нибудь полететь, но все-таки уточняю — в Ригу на завтрашнее утро точно билетов нет? Вдруг тургруппа возврат сделала?
— Проще выражайтесь, молодой человек, и читайте, — ответила кассирша, постучав пальцем по табличке.
— Вы бы ее освежили, что ли.
Купив билет на ближайшее число, Раздолбай направился к регистрационной стойке. Шансов получить «подсадное» место было больше, если очередь за ним удавалось занять задолго до регистрации, и он был уверен, что в одиннадцать вечера станет первым «подсадным» пассажиром на утренний семичасовой рейс. К его изумлению, возле стойки уже маячили четверо усталых людей: двое мужчин, которые вяло обсуждали введение в Латвии национальной валюты, полная румяная женщина, похожая на повариху со школьного плаката «Здоровое питание повышает успеваемость», и краснощекий толстяк лет семнадцати — ее сын.
— Ма, я ему объяснял, гопник прицепился ко мне на вокзале, начал беса гнать, что он человека с одного удара убивает. Мне, типа, смешно стало, а гопник упоротый гнал свой запорожняк… — Вполголоса посвящал толстяк маму-повариху в какие-то свои тайны.
— Простите! — обратил на себя внимание Раздолбай.
Все четверо повернулись в его сторону.
— В Ригу «на подсадку» стоит кто-нибудь?
— Все в Ригу «на подсадку», паря, — ответил краснощекий сынок. — Со вчерашнего утра, бляха, торчим здесь — то мест в самолете нет, то с льготными талонами вперед нас прутся.
— Какими талонами?
— Диспетчер по транзиту выдает. Сначала с этими талонами подсаживают, потом остальных.
— Отпуска сейчас, все рейсы битком, — добавила мамаша, устало вздохнув, — за нами будете.
Поняв, что шансов проторчать сутки в аэропорту больше, чем попасть в самолет, Раздолбай забеспокоился.
«Господи, я должен улететь! — взмолился он, но вспомнил, что решил быть хозяином своей жизни, и устыдился нечаянного малодушия.
Валера, когда искал место в Германии, не кричал: „Помоги, Господи!“ — упрекнул он себя. — Надо не к Богу взывать, которого, может, и нет, а бороться за место так, как если бы это было последнее место в шлюпке на тонущем судне. Узнать, например, что это за льготные талоны и всеми правдами и неправдами такой талон добыть».
— В общем, алиби у меня было, что гопник сам начал, но следак сказал, что Леха раскололся и будет давать показания… — продолжал откровенничать с мамой толстяк, и хотя Раздолбаю было интересно его подслушивать, он решил немедленно начать свою борьбу.
— Я отойду на минуту. Если кто подойдет, скажете, что я за вами?
— Заметано, паря.
Будочку диспетчера по транзиту Раздолбай нашел в дальнем углу зала.
— Девушка, на Сыктывкар бронь можно снять? Или «на подсадку» талончик? Очень надо! — канючил в окошко похожий на геолога бородач.
— Вывешены правила на стене, читайте! — резанул металлом голос диспетчерши. — Только по срочным командировкам и на похороны с телеграммой о смерти, без этого никому ничего не даю!