Страница 62 из 121
Дядя Володя предсказуемо оценил портрет по высшей мерке.
— Ах ты, собака! — крякнул он, увидев скорбно-одухотворенное лицо Достоевского. — Вот чем ты заниматься должен, а не музыкой спекулировать.
— За это не платят, — хихикнул польщенный Раздолбай.
— А что ты сделал для того, чтобы платили? Надо вкалывать, работать на имя, глядишь — лет через десять начнут платить. Зато будешь заниматься тем, к чему у тебя призвание, а не по течению барахтаться — сегодня одно, завтра другое. Давай мне еще другую картину рисуй.
Благодаря портрету, Раздолбай стал читать в глазах дяди Володи уважение и от этого даже перестал съезжать при нем на дюдюську-бебяську, но другая картина так и не появилась. Азарт ушел на Достоевского без остатка, и взяться за что-то новое ему не хватило решимости. Он запечатлел свой первый успех, щелкнув портрет «Зенитом», и стал носить фотографию в кошельке, чтобы при случае похвастаться знакомым.
Первым, кому он хотел доказать, что чего-то стоит, был Сергей, но приятель-спекулянт неожиданно испарился. Он не появлялся в «Детском мире», хотя обычно даже грипп не мешал ему регулярно приходить с чемоданчиком на свое место возле колонны, никто не поднимал трубку на его домашнем номере, никто не знал, где он.
— Случилось что-то, — догадывался Раздолбай, отгоняя от себя злорадное словечко «допрыгался».
Сергей не являлся настолько близким приятелем, чтобы переживать за него, но его исчезновение было досадным. Музыкальный список пришлось сократить в несколько раз, и денежный конверт резко перестал набирать пухлость, как обжора, севший на вынужденную диету.
В середине весны Раздолбаю в два часа ночи позвонил Мартин.
— Слушай, ты, король, свинтил от предков на свою хату! — похвалил он. — Твой старший устроил дикий допрос, когда я просил дать номер. Отчего-то ему не понравился мой голос, и он с пристрастием выяснял, зачем взрослому мужчине нужен во втором часу ночи одиноко живущий юноша. По-моему, он заподозрил меня в дикой голубизне. Голубизна — дерьмо. Лучше бы он меня в сутенерстве подозревал. Ну, как ты сам вообще поживаешь? Как Диана номенклатурная?
— Пока никак. Я решил временно пропасть и сделать ей на день рождения последний сюрприз. В августе собираюсь…
— Прости, я — дикая свинья — прошу тебя что-то рассказывать, хотя совершенно не имею времени слушать. У меня плотно закрутились дела по бизнесу, в ближайший час нужно сделать двадцать звонков. Давай выкроим вечер, сходим поужинать. На Патриках открыли новый кооперативный ресторан, я тебя дико приглашаю. Вместо мудового фокусника там поет джаз номенклатурная негритянка, так что мой Вашерон будет в безопасности.
— Я тебя совсем потерял, дома ты не бываешь, как тебя найти, если что?
— Я сейчас в образе дико неуловимого Джо, и вовсе не потому, что меня на хер не надо никому ловить. Дико наоборот, к сожалению. Ты меня не ищи, я тебя сам найду.
На этом Мартин снова надолго пропал, и только благодарная память об авантюрном полете к Диане не давала Раздолбаю посчитать их дружбу потерянной.
Наступил август. Ко дню рождения Дианы Раздолбай купил пять маленьких медвежат, которых придумал привязать к большим гелиевым шарам и развесить перед Дианиной дверью, словно они сами прилетели ее поздравить. Каждому медвежонку он вложил в лапы карликовые розы и свитки с поздравлениями, а чтобы они держались, стал пришивать их нитками. За этим занятием его застал звонок мамы.
— Сынок, как собираешься двадцатилетие праздновать? — поинтересовалась она.
— А что?
— Чего ты со мной через губу разговариваешь?
— Нитка во рту, пришиваю кое-что.
— А-а… Одиннадцатого в ЦДРИ Слава Полунин выступает, «Асисяй», помнишь? Он же уехал со своими «Лицедеями», и они сейчас гремят на весь мир. У них единственный спектакль в Москве, как раз перед твоим днем рождения. Давай сходим вместе, это будет тебе мой подарок.
— Мам, я уже на девятое взял билет на поезд в Ригу. День рождения скорее всего там отмечу.
— Матери в планах красивой жизни места нет?
Упреки провоцировали Раздолбая на ответную вспыльчивость. Он хотел сказать, что мама всегда в планах, только он не знает, на каком месте, но дремавший «голос Бога» немедленно пробудился.
— Ты ударишь ее своей «остротой» наотмашь, и будет ссора! — раздался внутри негодующий окрик.
Раздолбай запнулся и, мягко закончив разговор с мамой, решил разобраться с «Богом» так обстоятельно, как если бы тот сидел напротив и ему можно было заглянуть в глаза.
— Ты прав, маме хамить не надо, — начал он мысленный диалог, стараясь походить трезвостью суждений на дядю Володю. — Только давай перестанем считать тебя «голосом Бога» и признаем, что ты — часть моего сознания. Может быть, ты — лучшая часть! Но ты — это я, и я говорю сам с собой.
— Ты обещал поверить, если с Дианой получится, — напомнил голос.
— Во-первых, еще ничего не получилось. А во-вторых, даже если получится, не хочу я сам себе врать! — разозлился Раздолбай. — Я гораздо больше не верю, чем верю, и если мне кажется иногда, что я говорю с Богом, то это скорее всего самообман. Я загадал про Диану, чтобы разрешить сомнения, но это — все равно, что монету подбросить. Я не хочу потом верить в Бога, потому что монета упала так, а не иначе. Допустим, все сложится, и Диана станет моей. Что мне после этого, читать Библию, соблюдать заповеди? Может, еще и в церковь с Мишей ходить?
— В церковь тебя никто пока что не гонит, а заповеди мог бы и соблюдать. Чем они тебе неудобны? Какую ты стремишься нарушить?
— Хотя бы «не прелюбодействуй»!
— А ты что, дикий прелюбодей? — ехидно спросил внутренний голос, вставив словечко Мартина.
— Пока нет, — смутился Раздолбай. — Но я хочу этого, буду хотеть и не собираюсь от этого отказываться из-за какой-то древней книжки.
— Если бы Диана стала твоей, а в Москве появилась бы другая доступная девушка, ты изменил бы?
— Наверное, нет.
— Почему?
— Как-то это… неправильно.
— Это и есть прелюбодеяние, и ты сам соглашаешься, что это плохо. Что тебя смущает тогда?
— Ну, я же не хочу, чтобы у меня за всю жизнь была одна женщина, даже если это Диана. Я хочу много женщин. Хочу, чтобы как в Риге у Мартина с Валерой было, чтобы как в «Ночных грезах Далласа», чтобы в «каменное лицо» играть…
— Это нарушение, да, — согласился внутренний голос.
— Вот видишь! Не хочу я эту заповедь соблюдать, и не соблюдает ее никто, иначе «Ночные грезы Далласа» никто не смотрел бы. Все эти заповеди — лицемерие. Все равно придется в жизни и с кучей женщин быть, и обманывать — мало ли что еще.
— Что значит «придется»?
— Придется, потому что без этого не прожить, и все так делают. Это и есть жизнь, а не древняя сказка с заповедями. Нет скорее всего никакого Бога, но даже если есть — все равно это после смерти выяснится. А сейчас я сам с собой говорю и сам себе условия придумываю: «получу Диану — поверю, что Бог есть».
— В то, что у тебя с ней получится, ты сам веришь?
В груди у Раздолбая заныло, словно его собирались бить.
Сколько раз внутренний голос шептал «дано будет», и все равно обладание Дианой казалось не более вероятным, чем успешный прыжок через пятиметровую стену.
— Не верю, — честно признался он.
— Зачем тогда эта затея с шариками?
— Поставить точку. Поздравлю, приглашу куда-нибудь и все.
— Значит, ты сам думаешь, что у тебя с ней не получится, а я говорю, что она станет твоей первой девушкой. Не странно ли в разговоре с собой утверждать противоположные вещи?