Страница 42 из 121
Нести знамя в одиночку у Раздолбая получалось плохо. Миша один раз пригласил его в гости, но там они весь вечер пили чай в компании мизантропически-мрачного папы и смотрели какую-то классическую мелодраму. На «свою жизнь» такие посиделки не тянули, и небожители у экранов наверняка дремали от скуки. Фантазию про херувимов, которые наблюдают на экранах за веселыми похождениями землян, Раздолбай в красках рассказал Мише, возвращая Библию, и тот сразу насупился.
— Вообще-то это богохульство, — сказал он, смягчая голос, чтобы в нем не звенели обвиняющие нотки.
— Что богохульство? Весело жить? — сразу напал Раздолбай, стремясь вывести «зомбированного» приятеля из равновесия.
— Нет, пренебрежительно говорить о высших силах.
— Миш, ну где доказательства, что эти силы есть? В Библии написано? Там еще, кажется, написано, что надо глаз вырвать, если на женщину смотришь. Это, по-твоему, тоже правильно?
— Это образ, но смысл правильный.
— Вот поэтому я не могу всерьез относиться к этой книге, потому что она требует противоестественных вещей. Прекраснее любви и секса в мире вообще ничего нет, а твое христианство предлагает от этого отказаться.
— Христианство не запрещает секс. Прелюбодеяние — это измена жене или связь только ради плотского удовольствия, а все, что касается настоящей любви, там приветствуется. На женщин не следует смотреть с вожделением, чтобы не разрушать любовь к своей избраннице, — смысл в этом. Это как инструкция — «не подвергайте электронику воздействию влаги». Если ты любишь Диану и хочешь завоевать ее для чего-то серьезного, Бог не против этого, а только за. Ты можешь его о помощи попросить, а вместо этого превращаешь все в шутовство и сам себя этой помощи лишаешь.
— Как я могу просить его о помощи, если не уверен, что он есть?
— А ты попробуй, заодно узнаешь.
Раздолбай не стал говорить, что уже пробовал просить Диану с Библией в руках и услышал внутри себя странный ответ: «Диана тебе не нужна». В Бога он по-прежнему не верил, и ответы Миши ни в чем его не убеждали. Он вспоминал, как, любя Диану, пожирал глазами девушек, приглашенных в апартаменты «Латвии». Тот вечер был одним из самых ярких в жизни, и любовь к Диане никуда потом не делась. «Мише этого не понять, он бы Олю в чулках увидел — упал бы в обморок и помчался после этого на свою исповедь. Зомби!» — думал Раздолбай. Он уважал друга за фанатичное служение музыке, но в вопросах жизнеустройства стал считать его недалеким книжником.
В конце сентября в институте выдали стипендию. Сорока рублей могло хватить на четыре магнитофонных кассеты, двенадцать ужинов в пиццерии или один перелет в Ригу туда-обратно. Раздолбай отложил две десятки на покорение Дианы в специально приготовленную коробку, на внутренней стороне которой вывел слегка переиначенную строчку из песни «Айрон Мейден»: «Love is a razor and I am walking the line of this silver blade».[54] Эту строчку ему нравилось считать своим девизом. Пятнадцать рублей он приготовил, чтобы вернуть Мартину.
— Слушай, ты — дикий король, отдаешь долги! — воскликнул Мартин с таким восторгом, словно давно поставил на этих деньгах крест. — Предлагаю пойти сегодня в номенклатурный кооперативный ресторан «У Камина», где мы эти бабки дико совершенно прокутим вместе.
Спустить столько денег за один вечер казалось Раздолбаю безумным расточительством, но они все равно предназначались Мартину, и ему было решать, как их тратить. В назначенное время у его подъезда остановилось странное такси. Это была красная «Волга» с черными шашечками и наглухо затонированными стеклами. В недрах плюшевого салона, раскидав по сиденью полы черного плаща, словно усталые крылья, восседал Мартин.
— Слушай, ну я дико рад тебя видеть! — сказал он, приглашая внутрь жестом цезаря.
Ресторан «У Камина» проявил свою кооперативную сущность с порога. Раздолбай редко ходил в кафе, но всегда замечал, с каким надменным видом принимают заказ официанты.
«Оборзел ты, парень, по ресторанам ходить и меня, взрослого человека, гонять на посылках», — было написано на их лицах.
Кооперативные официанты суетились вокруг Мартина с Раздолбаем так, словно встречали заграничных послов.
— Молодые люди, проходите, вот, у самого камина для вас лучший столик, — лебезил бородатый мужчина, похожий на профессора НИИ. — Сейчас принесу меню, пока будет готовиться заказ, можете посмотреть фокусы. У нас сегодня народный артист выступает, покажет вам прямо за столиком волшебство. Пять рублей с человека.
— Волшебство по кайфу, — согласился Мартин. — У меня к вам просьба: сюда будут звонить, просить Орловского — зовите меня, покажу волшебные чаевые.
— Ваше слово — закон, сударь.
— Чего он так распинается? — неприятно удивился Раздолбай.
— Не распинается, а ведет себя сообразно нашему статусу. Сейчас ты увидишь цены в меню, поймешь, что простые люди сюда не ходят. Это один из немногих ресторанов, куда тебе могут номенклатурно звонить, поэтому я здесь часто ужинаю.
— Разве твоя фамилия Орловский?
— Орловский — псевдоним для бизнеса. Я уже месяц занимаюсь делами, не хочу, чтобы меня вычислили и рэкетнули в подъезде.
— Что за бизнес?
— Пока мелочь — компьютеры. Настоящие дела будут года через два, а это так — для опыта, развлечений, аксессуаров. Купил вот себе часы.
Мартин приподнял манжет помятой рубашки и показал круглые черные часы, похожие на обычный «Полет».
— Что в них особенного?
— IWC. Стоят четыре тысячи долларов, я взял за шесть тысяч рублей.
Раздолбай посмотрел на Мартина как дедушка на внука, мастерящего из ведра искусственный спутник земли. Он очень хотел высказать все, что думает о понтах, вранье и позерстве, но вспомнил, как мало у него друзей, и всего лишь назидательно произнес:
— Мартин, часы не могут стоить как «Жигули».
— Часы могут стоить как десять «Жигулей», — возразил Мартин и добавил, словно оправдываясь: — На такие не заработал пока.
Этого Раздолбай уже не выдержал. Он набрал воздух, собираясь объяснить, что не может больше слушать откровенную чушь, но в это время профессорского вида официант подошел к их столику.
— Меню, уважаемые. И вас, господин Орловский, к телефону просят.
Мартин сорвался с места и величественно прошел к барной стойке, на которой стоял большой дисковый аппарат.
— Орловский слушает, — сказал он, схватив трубку, похожую на увесистую черную гантель. — Да, Сурен Араикович, предложение меня интересует. Какая там графическая карта? Мм… Объем памяти какой? Винчестер? Что значит, нет? Сурен Араикович, предлагать партию компьютеров без харддисков — все равно, что продавать автомобили без мотора. Вы что, всерьез думаете сбыть свой хлам за такие деньги? Я готов забрать три «Амстрада» за половину вашей цены, и поверьте, я знаю рынок, это очень хорошее предложение. Хорошо, подумайте.
Мартин направился обратно к столику, но с полпути вынужден был вернуться, потому что телефон снова задребезжал, и бармен, поднявший трубку, позвал:
— Орловского к телефону!
Наблюдая, как Мартин громко просит «найти пассажиров на три „Амстрада“» и посматривает при этом по сторонам, Раздолбай все больше проникался уверенностью, что эти звонки — спектакль для окружающих. Он даже подозревал, что в ресторан звонит один и тот же приятель, с которым Мартин заранее договорился. Один взгляд в меню заставил его поверить и в компьютерный бизнес, и в часы за шесть тысяч. Пятнадцати рублей, потратить которые за один вечер он считал мотовством, в этом ресторане едва хватило бы на салатик.