Страница 55 из 62
Амабель решила позвонить Деборе, но прежде чем подойти к аппарату, открыла дверь в соседнюю комнату и обнаружила Чарльза дремлющим перед телевизором, с трубкой, зажатой в уголке рта.
— Ты перетерпишь, если я позвоню Дебби? — спросила она.
Не вынимая изо рта трубки, Чарльз отвечал, что он надеется, что ее разговор займет не более получаса. В конце концов в соседней комнате проходил урок музыки.
Теперь, когда он упомянул об уроке, тугие уши Амабель различили бойкую мелодию сонатины Кулау, разыгрываемой с ненавистью и раздражением. Она вручила Чарльзу «Сайентифик Америкен» и пообещала не занимать телефон слишком долго.
Он принял журнал с неодобрительной улыбкой, призванной смягчить любую грубость.
— Я только… — сказала Амабель, закрывая дверь. Она начала набирать номер, но тут же откинулась в кресле с возгласом: «Я слышала, Том возвращается!» Так и не поняв, расслышал ли Чарльз ее через закрытую дверь, она положила трубку, снова взяла ее и опять принялась медленно набирать номер.
Глухое «алло» ударило по ее барабанной перепонке.
— Доброе утро, бабушка Баттс, — радостно воскликнула она, но ответивший ей голос был ясен и холоден.
— Это Сюзанна. Я позову маму.
Проклиная свою неловкость, Амабель принужденно засмеялась в трубку и с облегчением услышала, как голос Дебби, мягкий, делано сердечный, перевел разговор в другую тональность:
— Алло! О, привет, Ам!
— Ах, дорогая, я снова приняла Сюзанну за бабушку Баттс!
Голос Деборы стал несколько суше:
— Сью в плохом настроении… О, ничего особенного. Воскресное утро. Дочь поздно выходит к завтраку. Отец ворчит. Дочь огрызается.
— А бабушка Баттс, я полагаю, улыбается в тарелку.
Бабушка Баттс, как оказалось, была отпущена на выходные.
— Ну, чудно! Я хочу сказать, это, по крайней мере, уже что-то. А что поделывает Ианта?
Ианта ничего не поделывала. По правде говоря, она еще не вставала.
За этим последовала короткая пауза, чтобы привести в порядок нервы; тут Амабель вспомнила, что у нее есть новости.
— Звонил Том. Он возвращается.
После обмена несколькими едкими замечаниями по этому поводу Дебби спросила у матери, как она спала. Амабель задала встречный вопрос, и они разъединились почти одновременно, но все же Амабель успела услышать конец короткого резкого вздоха.
— Как часто звонишь по телефону, чтобы развлечься, — сказала она про себя, — а заканчиваешь разговор в сплошных огорчениях.
Едва войдя в свою комнату, Амабель ударилась пальцем ноги о медную ступку с пестиком, которую иногда использовали, чтобы подпереть кухонную дверь. Беззлобно чертыхнувшись, она выпихнула их в коридор другой, неушибленной ногой.
Неряшливая обстановка ее комнаты не улучшила ее настроения. Нелегко содержать комнату, в которой живешь одна, так же аккуратно, как комнату, которой пользуется вся семья. На миг ее внимание привлек старый портативный «Ремингтон» на столе — она подняла с пола крышку и накрыла его. Ее душевное равновесие было поколеблено, и теперь уже не имело смысла пытаться закончить длинное письмо к подруге, начатое несколько дней назад, ни тем более прибавить несколько строчек к своим мемуарам. Амабель зевнула. Она пожалела, что в ящике письменного стола нет коробки конфет, но потом порадовалась, что ее там нет. Можно было сыграть с собой в анаграммы, но все были дома и в любой момент кто-либо из членов семьи либо Фрэнсис мог застигнуть ее за этим занятием и подумать, что у Амабель нет другого дела, как с утра до вечера играть в анаграммы. Или могло бы прозвучать столь же малоприятное предложение: «А не пойти ли тебе пройтись, чтобы нагулять аппетит к обеду?» Больше всего ей хотелось улечься, хотя она встала всего пару часов назад после вполне сносной ночи. «Так я и сделаю», — сказала она себе.
Как раз в этот момент отворилась дверь и в проеме появилось серьезное заискивающее лицо. Дороти хотела занять пять шиллингов до четверга: у Чарльза не осталось пенициллина. Она вошла в комнату, чтобы помочь Амабель найти ее кошелек, такой тонкий и темный, что был почти невидим, хотя Амабель была уверена, что он, как всегда, положен поверх одного из рядов книг. «Но на какой полке?» — спросила Дороти, и Амабель пришлось признать, что она пользовалась разными полками, иногда выбирая для этой цели ряд высоких томов в самом низу, а иногда собрание Троллопа. На этот раз кошелек лежал поверх словарей и справочников.
— Хотела бы я знать, чего ради я храню санскритский словарь моего отца? — спросила Амабель.
— Чтобы класть на него кошелек, — ответила Дороти.
Амабель высыпала горсть монет в ладонь невестки.
— Не лучше?
— Стоит пройти одному, как вскочит другой, — жалобно сказала Дороти. Фурункулез Чарльза был чем-то вроде совместной тайны двух женщин, о которой никогда не упоминалось в его присутствии.
Дороти ушла, тихим движением, но плотно затворив дверь, и теперь Амабель была уверена, что никто не потревожит ее до обеда. Она подошла к книжным полкам, желая выбрать какую-нибудь книгу, читанную несчетное число раз, но не слишком недавно. Ее правая рука начала путь с буквы А, двигаясь от «Арабских ночей» к «Доводам рассудка», и остановилась на мгновение, чтобы взять со своего места «Мэнсфилд Парк»[106] и переложить книгу в левую руку. Потом правая рука продолжила свой путь, задерживаясь на «Проселке»[107], лондонском дневнике Босуэлла[108], «Неспокойной гробнице»[109] — все, все слишком знакомо. «Эгоист»[110] стоял на букву Е, и она отправила его на свое место, тремя полками ниже. Почувствовав, что движение получилось слишком грубым, она с раскаянием погладила корешок книги, прежде чем пропустить длинный ряд книг на D и затем, совершенно пренебрегая Фрейдом и Флобером на букву F, остановилась на G. «Любовь»? «Назад»[111]? Не для чтения в постели. Ищущая рука опустилась: «Мэнсфилд Парк», пожалуй, годится.
Огромная красного дерева кровать Амабель удобно вписывалась в продолговатый альков, позволявший в считанные мгновенья превратить спальню в гостиную — достаточно было задвинуть тяжелые синие занавески, и кровать со шкафом для белья исчезали из виду. Теперь она, напротив, раздвинула их и, с трудом откинув тяжелое покрывало (и когда это Дороти нашла время убрать постель?), улеглась на одеяло, не снимая халата, и натянула плед по самые плечи. В комнате с задернутыми шторами было темно, и она включила настольную лампу, прежде чем откинуться на подушку и открыть книгу на первой главе. «Около тридцати лет назад, — читала Амабель, — мисс Марш Уорд из Хантингдона, владевшей всего семьюстами фунтами, посчастливилось пленить сэра Томаса Бертрама из Мэнсфилд Парк, что в графстве Нортхэмптон, и быть, таким образом, возведенной в достоинство жены баронета со всеми приятными последствиями в виде прелестного дома и крупного дохода».
Царапание у двери и короткое тихое повизгивание заставили Амабель поднять голову. Она могла не услышать электрического звонка, но смиренная мольба Вогса впустить его никогда не проходила мимо ее слуха. Когда она открыла дверь, пес поколебался на пороге, глянул призывно вверх, жалобно — вниз и наконец, понурив тяжелую голову, виляя лохматым хвостиком, вошел в комнату и выжидающе остановился на краю ковра, пока Амабель закрывала дверь и допускала его к себе. Тогда только он проковылял к креслу в другом углу комнаты и там вновь остановился, дожидаясь разрешения запрыгнуть. Короткий прыжок, казалось, потребовал от него усилий, и, очутившись на мягком сиденье, он лег на бок, вяло согнув передние лапы и сцепив их с задними. Краешек розового языка и один блестящий зрачок были единственными светящимися точками на его плотном черном туловище. Амабель попыталась расшевелить его ласковыми и глупыми словами, но ничто не блеснуло из щелки за нависшими бровями, лишь один раз вильнул кончик хвоста. Боге спал. «И я тоже засну», — сказала Амабель.