Страница 81 из 84
— Ми-ир все-е-е-м-м!
Эти простые слова священник произнес протяжно и выспренно.
— И духови твоему! — торжественно грянул хор.
Щербатов незаметно зевнул через нос. Умно ли было всю ночь не спать? Церковные службы неизменно нагоняли на него тоску, он неловко чувствовал себя среди этой напыщенной архаики. Он знал, что на многих людей эти повторяющиеся изо дня в день, из года в год, с детства и до старости речитативы оказывают умиротворяющее воздействие, но сам испытывал только раздражение и скуку. Впрочем, он приноровился сохранять на лице подобающее выражение и механически креститься, когда положено, а сам старался использовать это время, чтобы подумать спокойно о текущих делах.
Сейчас его всерьез беспокоило, что иностранные компании продолжают экспортировать хлеб из Черноземья — якобы по договорам прошлого года, поскольку в 1920 году ни одного контракта на вывоз хлеба заключено не было. Однако расследования показывали, что документы подделывались, и вывозили иностранцы существенно больше зерна, чем им причиталось. Дипломатические методы разрешения ситуации с каждым разом срабатывали все хуже.
Все это укрепляло Щербатова в убеждении, что война с Европой неизбежна. Едва только удастся наконец погасить тлеющие по всей стране восстания…
Пришлось отвлечься от размышлений — обряд перешел в стадию, требующую его участия. Обмен кольцами, ответы на ритуальные вопросы, хождение вокруг аналоя в, ну надо же было выдумать такую глупость, венцах.
— Положил еси на главах их венцы, от камений честных, — надрывался хор. — Живота просиши у Тебе, и дал еси им.
Какая бессмыслица, подумал Щербатов. Хорошо хотя бы, что в этом представлении надо участвовать всего лишь раз в жизни…
Следующий возглас прозвучал иначе. Прежде, чем вникнуть в слова, Щербатов отреагировал на их тон. Мощный хрипловатый бас не говорил нараспев, не играл обертонами — напротив, звучал нарочито спокойно, почти буднично. Слышно его при этом было по всему помещению. Говорили… сверху?
— Если не Господь созиждет дом, — разнеслось под куполом, — значит, напрасно трудились строящие его.
В обряде венчания таких слов нет!
Террорист?
Щербатов быстро осмотрелся в поисках укрытия. Пробиться к выходам или приделам невозможно — толпа. Но рядом каменный свод алтарной арки. Такой защитит и от шрапнели. До царских врат всего-то полдюжины шагов.
Когда громада здания вздрогнула, Щербатов уже знал, где укрыться. Спасти прочих? Невозможно. У выходов мгновенно вскипела давка. Женский визг заглушал скрежет стальных конструкций.
Упала первая балка купола — значит, сейчас полетят осколки. Спасти тут можно только себя. Щербатов решительно двинулся к арке алтаря… и наткнулся на взгляд невесты. Уже жены.
Девушка смотрела потеряно. На тощей шее отчаянно билась жилка.
Щербатов кинулся к ней, опрокинув аналой. Обхватил за плечи и со всей силы толкнул в открытые царские врата, под защиту алтарного свода. Сам прыгнул следом… Массивный обломок купола рухнул сверху, сбил с ног и раздробил грудную клетку.
Боль пришла и в ту же секунду ушла навсегда. Шум, крики, давка, удушающая пыль — все это не имело больше власти над гаснущим сознанием. В эти последние секунды он понял, кто в ответе за его смерть и разрушение дела его жизни. Ни гнева, ни злости он не испытывал.
— Значит, ты все же решила аннулировать мою… нашу роль в истории, Саша, — сказал он мысленно почти так же спокойно, как в любой их дискуссии. — Что же, тебе удалось выступить субъектом исторического процесса. Мои поздравления. Но ты ведь понимаешь, сколько надежд обратила в прах, сколько кровопролитий сделала напрасными, сколько путей развития уничтожила навсегда? Сможешь жить с этим? Не рекомендовал бы…
В следующую секунду он и об этом забыл. Меркнущее сознание освобождалось от всего неважного. Последней вспышкой явилось лицо Веры, спокойное и серьезное.
— Ты исполнил все, что было в человеческих силах, дорогой мой, — ответила она на вопрос, которого он уже не мог задать. — Твоя война окончена. Ты свободен.
***
Комиссар Объединенной народной армии Александра Гинзбург
— Да чего изменилось и за каким чертом? — орал Паша, не отводя маузера.
Скрывать правду никакого смысла не было.
— Храм взорван. Все или почти все внутри должны были погибнуть. Думаю, так и вышло. Нового порядка больше нет, Пашка, — Саша снова сплюнула кровь. — Война закончена.
— Так-то война закончена?! Это ты устроила взрыв, ты?! Отвечай, сука!
Далеко не она одна, но взяла же она на себя грех. Уже не прикинуться непричастной — три трупа в доме.
— Не кричи, Паша, не надо. Да, это я.
Саша, боясь дышать, ждала нового удара, но Пашкино лицо перекосилось, словно это она его ударила.
— Но почему, Сашка? — его голос просел. — Какого черта? Ты что же это… мстишь за то, что было после “Кадиллака”, да? За пальцы? Ты всех ребят моих сегодня положила, всех! Трое из моего отряда здесь дежурили, остальные — в храме этом проклятом! Они мертвы, ты их убила, понимаешь ты это?
— Я понимаю. Но это уже случилось. И нет, не из-за пальцев. За себя я могу простить все. А вот за всех не прощу ничего.
Левую часть лица заливала кровь из рассеченной брови, но поднять руку и стереть ее Саша не рисковала — боялась спровоцировать Пашку на выстрел. Умирать чертовски не хотелось.
— А я ведь верил, что ты стала наша, — сказал Пашка скорее грустно, чем зло. — За свою тебя держал. Мечтал, дурачок, что раз ты к нам перешла, то и другие поймут скоро: хватит нам убивать друг друга Антанте на радость. Тоже решат, мол, довольно уже войны этой проклятущей. Замиримся, страну пойдем восстанавливать, жизнь налаживать человеческую, от голода людей спасать…
— Новый порядок никого не спас от голода, Паша.
— Спас бы, если бы не вы с вашими бунтами!
— Это был замкнутый круг, — согласилась Саша. — Но теперь он разорван. Уйдем на Тамбовщину, Паша. Там Народная армия, она жива, и оттуда мы станем возвращать нашу землю себе, — она попыталась улыбнуться разбитыми губами. — Мы все начнем заново, все будет по-другому в этот раз!
— Все будет по-другому, говоришь? — глаза Паши сузились. — Вот только не для тебя, комиссар.
Она попыталась увернуться в последний момент, и пуля вошла не в грудь, а сбоку в живот. Саша взвыла и скорчилась. Пашка чертыхнулся сквозь зубы, недовольный грязно выполненной работой. Сапогом перевернул ее на спину, придавил к ступеням. Выстрелил точно в сердце. Подождал с полминуты, пока конвульсии не прекратятся, а серые глаза не застынут. Резко развернулся и пошел прочь, но тут же вернулся. Наклонился и снял часы с ее запястья. Шутка ли, “Картье”.
Этого она уже не чувствовала. Гаснущим сознанием торопливо обратилась к тому, кто умер чуть раньше нее, так что в мысленном разговоре, который они вели столько лет, последнее слово осталось за ней:
— Нет, Андрей, это не победа. Победить мы могли только оба, если бы нашли способ не уничтожать друг друга. Но исторический процесс решил за нас. Не так уж мы оказались в нем субъектны, правда? Хотела бы я знать — те, кто после нас, сумеют это преодолеть? Или их мы тоже обрекли на бесконечное повторение гражданской войны в разных формах?
Мысли расплывались. Дети успели уйти, а значит, данное командиру слово она сдержала. Быть может, это единственное, что она в своей жизни сделала правильно.
И было еще что-то, требовавшее усилия…
— Я только хочу, чтобы эта война закончилась навсегда.
Последней вспышкой явилось лицо мужа. Он мягко улыбнулся.
— Ты исполнила все, что было в человеческих силах, дорогая моя, — ответил он на вопрос, которого она уже не могла задать. — Твоя война окончена. Ты свободна.
ЭПИЛОГ
Анастасия Князева, студентка Московского Университета
Октябрь 1938 года