Страница 23 из 131
Но тогда он себе возомнил, что жизнь под горой это офигеть какая привилегия и что его сородичи, отправляемые наверх, это, по сути своей, пропащие гномы, и ждут их впереди одни только несчастья да неизбывная тоска. А настоящий подгорный житель должен жить, как из самого названия следует, под горой, быть этому счастлив и горд, и делать всё для вящего прославления гномьего племени.
И вот тогда ему, Оину, вкралась в голову и завладела всей душой навязчивая мысль, вот как бы ему совершить что-то такое, чтобы навсегда выцарапать себе место среди славнейших мастеров, да застолбить его за собой навечно. Чтобы, понимаешь, уже не смог никто предложить ему, гнусно при этом ухмыляясь, попутешествовать наверху год-другой для расширения кругозора. И чтобы свадьба, до которой, по всем традициям, ему ещё лет десять-пятнадцать терпеть, была бы уже чуть ли не через неделю. Осталась у него там, под горой, одна, да, осталась…
А чтобы вы знали, то гномы исследовательской работы ведут мало. И производственных хлопот хватает, и традиции всё определяют, и некому, по большому счёту. Да и от предков осталось столько всего, что и не разгрести. Так, если только проблема какая возникает, то тогда конечно, но даже в этом случае результатами один клан с другим делиться даже и не думает, нет у них такого. У людей-то лучше устроено, техникумы там, фабричные училища всякие, знаниями делятся, хорошо же!
И вот однажды, как на грех, приволокли с поверхности контейнер один со всякими чудесами, от Древних оставшихся. И было там много чего, но вот ему, Оину, как бы сам собой к рукам прилип, а потом и в карман спрятался обычный на вид резец для токарного станка. Обычный, да не обычный! С рабочего конца у него, там, где у всех остальных резцов из гномьего арсенала сидела твердосплавная напайка, там была пятигранная, острая даже на вид, керамическая шайба с болтовым креплением!
Вообще использовали гномы керамику в резании металлов, но получалось плохо, и алмазный инструмент тоже использовали, но то дорого очень, и абразивы разные, но вот до резцов в промышленных масштабах не доходило дело ещё никогда. И, когда испробовал Оин той же ночью утаённый резец в деле, в тайне от всех, то его даже затрясло от полученных результатов, и понял он, чего хочет в жизни добиться. В случае успеха почёт и уважение от своих до конца жизни гарантирован, да и свадьба не за горами.
И начал он добиваться. Составлял смеси, добывал различную глину, о которой, будь она неладна, он теперь знает больше любого гнома, экспериментировал с добавками, классифицировал результаты, но чем дальше, тем больше всё упиралось в температурный режим. А где ж его добыть? Правильно, у саламандр!
И вот стал он пробиваться к ним ближе, преодолевая природное сопротивление, стал подкладывать в их ходы свои заготовки, и первые же результаты порадовали. Волшебный огонь, не что-нибудь. Жажда дела помогала ему приближаться к ним так, как раньше он и не мечтал, и его даже заметили.
— Не лезь! — сказано было ему не единожды, но без злобы, — сгоришь, дурак!
Но всё ему было нипочём, ведь до победы, как он думал, оставалось совсем немного, вот тогда и случилось страшное. Раскладывал он в одном тайном ходе, по которому саламандры раз в неделю бегали, свои заготовки, да зазевался. Пронеслась огненная девица совсем рядом с ним, проплавляя новый тоннель, да старый-то и завалила. И остался он один в каменном, раскалённом мешке, да заблажил благим матом, сообразив, куда попал.
Девица-то огненная услышала его, вернулась, да лучше бы он сгорел тогда весь без следа и остатка. Потому что позвала она на помощь гномов, конечно, но и сама осталось рядом, избыточное тепло от него убирая, чтобы жизнь ему сохранить. Проплавить выход из ловушки она ему не смогла, хоть и попыталась, так ведь чуть не изжарила! И вот то её близкое присутствие и свело его с ума, не каждый выдержит подобное, потому и спасательная бригада к нему три дня пробиралась, так бы за час достали.
Те три дня помнит Оин плохо, и помнит мало. Это был его персональный ад, что он сам себе устроил. Но когда наполненная собственным криком вечность кончилась, не соображал он уже ничего, и не был он тем самым Оином. Это была какая-то кричащая, раздираемая неотпускающим ужасом и судорогами, безумная протоплазма, и желала она только одного — оказаться на поверхности, выбраться из этих ужасных, бездушных, давящих подземелий.
Ну, скрутили его, выволокли на рогожке наверх, да бегали за ним там ещё полчаса, ловили, потому что вырвался он да побежал прятаться под всеми встреченными кустами. В ямки-то да под коряги уже не лез, нет. И всё боялся, что назад потащат, лечить.
Вот. И остались с ним только наставник его, да из братьёв один, самый сердобольный. А вот та единственная, ради которой, собственно, всё это и затевалось, вот её и не было. Но он её не винит, нет, да и за что винить-то? Она-то привыкла видеть перед собой умного и гордого, твёрдо знающего, чего он хочет в этой жизни добиться, гнома, а тут что? Обоссаный, верещащий на самой высокой ноте, никого не узнающий, прячущийся в чужих ногах, дрожащий крупной дрожью, заимевший самую срамную среди всего их племени болезнь, позор, да и только.
Нет, сначала она крутилась там у спасательной бригады, подгоняла их, а потом, когда увидела его, только руки к лицу прижала, это он помнит, да глаза её помнит. А потом попросили её не мешать, лекарю простор был нужен, а потом вообще уйти, не смотреть на него, незачем это, ну, она и ушла. И с тех пор он больше её и не видел.
— Это было бы не так позорно, если б был я поменьше да помладше, — без горечи, как о давно пережитом, сказал Оин и грустно усмехнулся. — А то ведь даже на рогожке наверх тащили, потому что обмарался я, и жареным этим самым пахло так, что глаза резало, ну, вы понимаете… Три дня всё таки.
Но в себя он пришёл довольно быстро, и хотел он только одного, оказаться там, где никто его не знает. В какую-нибудь деревню дальнюю, кузнецом, или на Архипелаг, или на Север, или на Юг, разницы никакой.
Но родня просто так его не отпустила, мало ли, с любым может случиться, да и перед другими кланами требовалось своё упорство показать. Собрали его, да и у него самого с деньгами нормально было, но всё равно, каждый что-то дал. Далин вот, этот самый внедорожник и пожертвовал. Он уже тогда с вами ходил, а машина эта в общинном гараже без дела стояла, вот и отдал.