Страница 34 из 98
8
Вот тут-то, по пути к Красной площади, именуемой в эти времена пока ещё «Пожаром», я и познакомился с дьяком Григорием Нелидовым-Отрепьевым, тем самым «Гришкой-Расстригой», на которого официально списали «самозванчество Лжедмитрия». Нет, разумеется, мой предшественник по телу царя прекрасно знавал его и до этого дня, но я-то, Дмитрий Умнов, ветеран войны и паровозный инженер на пенсии, видел этого человека в первый раз! В стёганом тегиляе поверх длиннополого чёрного кафтана, отороченной беличьим мехом шапке из дорогого ярко-алого сукна с пристёгнутым к нему на европейский манер серебряным пером-брошью и вооружённый небольшой секиркой на метровом ухватистом топорище, с всклокоченной реденькой бородёнкой, он был испуганно-радостно возбуждён.
Отрепьев стоял у широких ворот солидного подворья на Варварке, за тыном которого виднелись богатые трёхэтажные палаты. Стоял, что характерно, не один, а с отрядом в дюжину бойцов под предводительством дородного верхового боярина в доспешном пансыре из плоских железных колец, украшенном восточной вязью островерхом шлеме с кольчужной сеткой-назатыльником, возможно, помнящем ещё взятие Казани, если не Куликовскую битву. Скакун под ним заметно отличался от низкорослых и косматых лошадок конных стрельцов Стремянного приказа: высокий, рыжий аргамак персидских кровей, покрытый расшитым золотым узорочьем зелёной попоной, он всем видом заявлял о своём импортном происхождении, будто «роллс-ройс» на фоне «ушастых запорожцев». Поскольку улицы в Москве семнадцатого столетия особой шириной не отличались, этой небольшой толпы хватило, чтобы перегородить проход начисто. Но вот возвести баррикады или перекопать всё траншеями, они не догадались. Или, может, тут ещё этого делать не принято?
Завидев нас, бойцы маленького отряда сперва забеспокоились, принялись кто раздувать ружейные фитили, кто поухватистее брать на изготовку длинные копья с узкими гранёными наконечниками… Их предводитель даже привстал в стременах, присматриваясь к нам, картинно приложив ладонь козырьком ко лбу, отдалённо напоминая фигуру Ильи Муромца с картины «Три богатыря» кисти Васнецова. Впрочем, былинный защитник Земли Русской, надо признать, смотрелся на холсте гораздо внушительнее.
Тем временем десяток стрельцов, шедший передовым охранением в пятидесяти-шестидесяти шагах — в условиях городской застройки выдвигать авангард дальше не было смысла — остановился и их командир зычно заорал приказ встречным обозначить себя и следовать изъявить покорность «природному нашему Государю, царю и великому князю Димитрию Иоанновичу». Палить без разбора во всех вооружённых я запретил ещё до того, как мы выступили из Стрелецкой слободы. В конце концов, мы в своей, а не во вражеской столице, а отличить приспешников Шуйских от лоялистов по внешнему виду невозможно: одежда и вооружение у всех одинаковы, говорят и те и другие по-нашему… Так что риск ударить по вероятным союзникам слишком велик.
Приглядевшись, боярин что-то скомандовал своим людям и те расступились. Всадник в богатырском доспехе неспешной рысью направил скакуна в нашу сторону. Ненадолго задержавшись возле бойцов авангарда, он, горделиво подбоченившись, бросил пару фраз и стрельцы освободили проезд. Не доезжая дюжины шагов, боярин ловко, несмотря на комплекцию, спешился и, оставив коня подбежавшему бойцу, подошёл к нам. Отчего-то мой «реципиент» ничего толком не сей раз подсказывать не стал, однако я внутренне ощущал, что этот человек и царь неоднократно встречались, хотя и Димитрий и не испытывал особо сильных чувств. В голове странно крутилось словечко «каша», но ассоциаций с пищей мужчина, разумеется, не имел.
— Здрав будь, пресветлейший и непобедимейший Монарх, Божиею милостию Цесарь и Великий Князь всея России, и всех Татарских царств и иных многих Московской монархии покорённых областей Государь и Царь[1] наш надёжа Димитрий Иоаннович! — Громко, но невнятно обратился он ко мне после степенного поклона. — Вельми рад я зреть тя в доброздравии! Ибо слух чёрный по Москве идёт, будто воровским обычаем тя поимали да живота лишили изменщики некие, да во Кремле без мала тыщу людишек твоих убили, из них многих смертию[2]. Ан зрю ныне тя вживе и со войском. Сталбыть, тя Бог любит, коль вдругорядь милость Свою проявил, чудесно спасши семя государя Иоанна свет Васильевича!
Звучало это обращение далеко не так чётко и внятно: боярину явно стоило бы в детстве посещать логопеда, поскольку примерно треть сказанного я на слух воспринять не мог, улавливая только контекст. Я, кажется, начал догадываться, что словечко «Каша» было, скорее всего, прозвищем этого человека, поскольку говорил он так, будто рот его был набит той самой кашей, причём горячей, свежесваренной, что и проглотить невозможно, и выплюнуть жалко.
Не беря во внимание дефект своей речи, вельможа тем временем продолжал:
— А поелику аз, государь, твоею милостью извечно обласкан и в Правительствующий Сенат введён, то собрал ныне челяднинов своих и челом тебе бью: прими, Димитрий Иоаннович, под свою царску руку, да позволь оружной силою супротив воров послужить! Дабы не клал никто охулки на романовский род, что мы-де целованье крестное отринули.
Боярин вновь поклонился, на сей раз заметно ниже, и выпрямился, пытливо вглядываясь в моё лицо. Глаза его бегали, а полускрытые густой бородой и усами черты лица выражали что угодно, но не искренность и уж тем более — не преданность своему царю. Не удивительно: Сенат, надо понимать, — это верховный властный орган. Прожжённые политиканы. А искренний политикан либо долго не живёт, либо сам становится изгоем в этой среде. Вот и сейчас: по «правилам игры» я должен сделать вид, что поверил его заверениям, а этот… Романов-«Каша»… — притвориться, что верит в царскую наивность. Кстати говоря, фамилия уж больно знаменитая: именно Романовы после Смуты сумели протолкнуть на русский престол малолетнего Михаила и на три столетия стали царствующей династией. Впрочем, в последнем из императоров собственно романовской крови оставалась пара капель: были Романовы, стали — Голштейн-Готторпы. Это я ещё помню из истории. Ну, передо мной-то явно не Михаил: тот, небось, ещё в салочки с детворой играется. А кто? Фёдор, отец его? Нет, тот, насколько я понимаю, на данный исторический момент уже не Фёдор, а патриарх Филарет… Или ещё не патриарх? Но точно в монашеском состоянии: постриг он принял ещё при Борисе Годунове, я точно помню. Какая-то там была нехорошая история.