Страница 102 из 169
И тогда епископ Бове, проявляя расторопность, подстегиваемую ненавистью англичан, стал созывать суд, которому предстояло судить Жанну. В ожидании начала суда Жанну перевезли из замка Боревуар в тюрьму Арраса, потом — в тюрьму Ле-Кротуа, а оттуда препроводили в Руан, где в то время находился юный английский король Генрих, бедный ребенок, которого намеревались связать с готовившимся юридическим убийством, хотя он даже не догадывался о том преступлении, каким запятнали его невинность. По прибытии в Руан Жанну поместили в Толстую башню, где ее уже ожидала заранее выкованная железная клетка, запиравшаяся на два висячих замка и один коробчатый; в довершение всего ее удерживали в этой клетке цепями, которые с помощью своеобразного хомута опутывали ее ноги. Словно дикий зверь, девушка была выставлена там, подвергаясь оскорблениям толпы. Солдаты осыпали ее бранью и кололи ее наконечниками своих копий, чтобы заставить ее встать, когда посмотреть на нее приходили какие-нибудь знатные особы. Даже самому сиру де Люксембургу, получившему перед этим плату за ее кровь, достало жестокого любопытства прийти посмотреть на пленницу в последний раз; его сопровождали граф Уорик и граф Стаффорд. «Жанна, — сказал он со смехом, — я пришел, чтобы выкупить тебя, но ты должна мне пообещать, что никогда больше не обнажишь меч против меня». «О Бог ты мой, — отвечала девушка, — я прекрасно знаю, что вы смеетесь надо мной, ибо вы продали меня и теперь не имеете ни возможности, ни желания меня выкупить. Более того, я знаю и то, что англичане убьют меня, полагая, что благодаря моей смерти им удастся завоевать Францию; но ничего этого не случится, ибо, будь их хоть на сто тысяч больше, чем сейчас, им не получить Французского королевства». При этих словах граф Стаффорд настолько вышел из себя, что стал осыпать девушку самыми грязными ругательствами и уже обнажил свой меч, чтобы ударить ее; но граф Уорик остановил его в ту минуту, когда Жанна, видя намерение графа Стаффорда, бросилась навстречу удару.
И тем не менее, даже став пленницей, даже заключенная в железную клетку, даже закованная в цепи и постоянно охраняемая, Жанна все еще продолжала внушать своим врагам настолько сильный страх, что письмо, подписанное именем короля Англии и датированное 12 декабря 1430 года, содержало приказ брать под стражу и предавать военному суду любого солдата, которого страх, внушенный ему Девой, заставит покинуть свои знамена. И действительно, в последнее время никакая армия не хотела выступать против нее и солдаты предпочитали с риском для жизни дезертировать, чем сражаться с Жанной.
Так что подготовка к суду шла с чрезвычайно большой поспешностью; наконец, 21 февраля 1431 года суд собрался в королевской капелле Руана, и там было зачитано письмо, в котором король приказывал передать Деву в руки церковного правосудия; при этом присутствовали монсеньоры и метры: Жиль, аббат Фекана, Жан Бопер, Жан де Шатильон, Жак Ле Тесье, Никола Миди, Жерар Фёйе, Уильям Хейтон, Тома де Курсель и метр Ричард Прати. После чего метр Жан д’Эстиве, выступавший обвинителем на суде, потребовал, чтобы Жанну доставили для проведения допроса, на что тотчас же было получено согласие епископа. Судебный пристав изложил ходатайство Жанны, просившую, чтобы перед открытием суда ей было позволено прослушать мессу. Посовещавшись, епископ и судьи решили, что ходатайство Жанны следует отклонить, учитывая характер преступлений, в которых она обвинялась. Вследствие этого был дан приказ немедленно доставить обвиняемую в зал суда. Жанну тотчас привели, и в тот же день допрос начался.
Вот тогда Жанна и показала себя поистине великой и прекрасной. Бедная девушка, не умевшая ни читать, ни писать, наученная только шить и прясть и кроме этого, по ее собственным словам, знавшая лишь «Pater»[34], «Ave Maria»[35] и «Credo»[36], бедная одинокая заключенная, не получая советов от людей и поддерживаемая лишь Богом и своей совестью, всегда выглядела спокойной, иногда решительной, порой блистательной; и потому, чтобы дать нашим читателям представление об этой величественной личности, мы ограничимся здесь тем, что приведем несколько вопросов и несколько ответов, выбранных нами почти наугад из протоколов ее допросов.
В ответ на требование поклясться на святом Евангелии, что она будет говорить правду обо всем, о чем ее будут спрашивать, Жанна заявила: «Я не буду клясться в этом, ибо есть касающиеся короля Франции дела, о которых я не могу рассказывать его врагам».
«Что ж, — продолжал епископ, — поклянитесь, по крайней мере, говорить правду о том, что касается католической веры, и о тех делах, какие имеют отношение лишь к вам».
Жанна ответила, что на вопросы о своем отце и своей матери, равно как и обо всем, что она делала с тех пор, как, покинув Домреми, отправилась во Францию, она готова отвечать и охотно поклянется говорить правду; но что касается откровений, данных ей Богом и доверенных ею только королю Карлу, то пусть лучше ей отрубят голову, чем она расскажет о них, не имея на то позволение короля Карла и Бога.
Улышав этот ответ, высказанный с простодушием юной девушки и твердостью героя, епископ призвал ее поклясться говорить правду о том, что касается веры. Тогда Жанна опустилась на колени, положила обе руки на молитвенник и поклялась, что она будет говорить правду о делах, касающихся веры; однако она добавила, что никому ничего не скажет о поведанных ей откровениях, если не получит на то разрешения от тех самых голосов, которые ей их поведали. Потом, обращаясь к епископу и глядя ему прямо в лицо, она сказала:
— Подумайте как следует, прежде чем становиться моим судьей, ибо именем Бога ручаюсь вам, что вы взваливаете на себя тяжкое бремя.
Ее спросили о месте ее рождения, о ее возрасте, а также о полученном ею образовании, и она ответила, что родилась в Домреми, что ей около девятнадцати лет и что она знает «Pater noster», «Ave Maria» и «Credo» наизусть.
Ее спросили, когда ей были даны первые откровения и через посредство кого, и она ответила, что это произошло, когда ей было тринадцать лет, и посредством того самого голоса, который с тех пор вседа наставлял ее, как правильно поступать, но, когда она в первый раз услышала этот голос, ее охватил сильный страх, а впервые раздался упомянутый голос в летнюю пору, ровно в полдень, когда она находилась в саду своего отца.
Ее спросили, что ей приказывал делать этот голос, и она ответила, что два или три раза в неделю этот голос приказывал ей отправиться во Францию, не ставя об этом в известность отца, и говорил, что ей следует поспешить с уходом и что она снимет английскую осаду Орлеана и повезет дофина короноваться в Реймс.
Ее спросили, понимала ли она, покидая отца и мать, что совершает грех, и она ответила, что поскольку сам Господь повелел ей уйти, то, будь даже у нее сто отцов и сто матерей или будь она дочерью короля, она все равно ушла бы.
Ее спросили, встречала ли она какие-либо препятствия на своем пути, и она ответила, что без каких-либо затруднений добралась до короля.
Ее спросили, где находился тогда король, и она ответила, что король был в то время в Шиноне, куда она пришла около полудня, и что, поселившись на небольшом постоялом дворе, она после обеда отправилась к королю, пребывавшему в своем замке.
Ее спросили, указал ли ей кто-либо на короля, и она ответила, что ей никто на него не указывал и она узнала его по подсказке ее голоса.
Ее спросили, из какой материи было ее знамя, из полотна или из сукна, и она ответила, что оно было из белого атласа.
Ее спросили, каким колдовством она придавала мужество солдатам, шедшим за этим знаменем, и она ответила: «Я говорила им: "Смело идите на англичан, а я пойду на них первой"».
Ее спросили, как объяснить, что во время коронации ее знамя находилось к клиросу ближе всех других, и она ответила: «А как же иначе: оно больше других потрудилось, ему и большая честь!»
Ее спросили, основывалась ли вера в победу на ней самой или на ее знамени, и она ответила, что эта вера основывалась на Боге и ни на чем больше.