Сказки

Да и его товарищи, вначале завидовавшие ему, в конце концов искренне признали его превосходство и выказывали ему всяческое почтение, в то время как начинающие подмастерья смотрели на него с восхищением, приговаривая:

— Ах, если бы в один прекрасный день я мог бы стать таким же искусным, как и он!

К несчастью, такое превосходство принесло дурной плод: оно породило в Готлибе непомерную гордость.

Это была не гордость своими достижениями в ремесле — в чем не было бы ничего плохого, поскольку это могло подтолкнуть его к новым успехам, но гордость самим собой, причем по любому поводу.

А такая гордость почти всегда имеет еще более дурного спутника, а именно: зависть.

Это и было тем уязвимым местом, каким воспользовался злой дух.

Сначала Готлиб хотел быть первым в науках и примерном поведении, обогнав в этом всех своих товарищей; но вскоре такое похвальное стремление к соперничеству показалось ему недостаточным: он захотел лучше всех одеваться, быть самым сильным и самым ловким во всех физических упражнениях. Если случалось, что кто-нибудь превосходил его в этом, он начинал испытывать к нему неприязнь, перераставшую в ненависть, и не успокаивался до тех пор, пока не только не оказывался наравне со своим соперником, но и не превосходил его.

Зависть — это пагубная страсть, мои дорогие дети, и именно она, как вы это еще узнаете, стала для Готлиба источником самых ужасных мучений.

Каждое воскресенье он имел обыкновение прогуливаться с двух до пяти часов, то есть в промежуток времени между обедом и полдником, на площади, где устраивались развлечения. Все мастеровые, к числу которых принадлежал и Готлиб, и даже богатые буржуа собирались в то же время на этом месте. Там играли во всевозможные игры: в "бочку", в кегли, в мяч, в "поросенка"; дети же крутили юлу, гоняли волчок, играли в "пробку", в шары, в мяч, в серсо и запускали бумажного змея. Женщины и старики усаживались на скамьи, поставленные ради них; мужчины стояли или прогуливались, обсуждая насущные дела.

У Готлиба вошло в привычку производить своего рода переполох своим появлением на этой площади. Люди оборачивались на него, следили за ним глазами и тихо перешептывались: "Это красавец-токарь Готлиб".

В один из воскресных дней Готлиб отправился туда по своему обыкновению, но, к своему большому удивлению, не услышал привычного шепотка, всегда сопровождавшего его появление. Внимание, которым он пользовался в такие дни, никак не давало себя знать. Мужчины, женщины и дети — все устремились к кеглям и образовали тесный круг вокруг высокого и худощавого человека, бросившего вызов лучшим игрокам.

Этот человек, одетый в праздничный наряд мастерового, вызывал всеобщее изумление той ловкостью, с какой он бросал шар, и неизменным успехом, которого он при этом добивался.

Готлиб пробился сквозь толпу и оказался в первом ряду зрителей.

Два обстоятельства больно ранили его: прежде всего, то внимание, какое в ущерб ему толпа выказывала этому человеку, а кроме того — ловкость, и в самом деле проявляемая незнакомцем в игре, в которой Готлиб притязал быть лучшим среди своих товарищей.

И потому, одержимый гордыней, Готлиб предложил незнакомцу сыграть против него на талер.

Он надеялся, что незнакомец не осмелится рискнуть такой суммой; но тот лишь рассмеялся, вынул из кармана пригоршню талеров и один из них кинул рядом с талером, брошенным Готлибом.

Но, вместо того чтобы превзойти незнакомца, как он рассчитывал, Готлиб делал промах за п р о м а хо м, чего с ним никогда не случалось.

Вам известно, мои дорогие дети, что "сделать промах" означает позволить шару пройти посреди кеглей или рядом с ними, не опрокинув ни одной.

И при каждом промахе Готлиба незнакомец заливался смехом, неприятным всем присутствующим, а в особенности Готлибу.

Однако, как бы из милости, соперник позволил Готлибу получить несколько очков, но как только Готлиб приближался к той цифре, какую ему следовало набрать, незнакомец одним-двумя ударами настигал его, превосходил и выигрывал партию, сбивая, если в этом была необходимость, девять кеглей одним ударом, а такого Готлибу никогда не удавалось, и он даже никогда не видел, чтобы это удавалось кому-нибудь другому.

Готлиб играл с незнакомцем два часа, не добившись успеха ни водной из партий, и потерял шесть талеров, что составляло весь его недельный заработок.

Но не столько эти шесть талеров легли тяжестью на его сердце, сколько стыд оказаться побежденным на глазах всей этой толпы, которая так часто была свидетельницей его успеха.

Вот почему по окончании последней партии взбешенный, вышедший из себя, ослепленный гневом Готлиб готов был запустить свой шар в голову незнакомца; но у него появилось смутное предчувствие, что его противник, более ловкий, чем он, может оказаться и более сильным и сумеет повеселить зрителей, а часть их уже не скрывала своего удовлетворения зрелищем еще одного поражения Готлиба.

Так что он ограничился тем, что пробормотал сквозь зубы:

— Только колдун может играть в кегли, как этот парень.

Но, как ни тихо он произнес эти слова, незнакомец расслышал их.

— Если долгие упражнения и большая ловкость даются колдовством, — произнес он спокойным голосом, — то да, я колдун; но я играл в кегли во всей Германии и, хотя повсюду выигрывал, никогда не слышал подобного укора.

И, забрав свой талер (единственный, который потребовался ему, чтобы вести игру) и шесть талеров, которые Готлиб один за другим извлекал из своего кармана, он спокойно сунул их в свой нагрудный карманчик, отпустив при этом несчастному сопернику несколько насмешливых похвал относительно манеры его игры и пожелав ему большей удачи в следующее воскресенье.

— Так вы остаетесь здесь до воскресенья? — спросил его Готлиб.

— Нет, — ответил тот со своей зловещей усмешкой. — Но я охотно вернусь, если вы хотите отыграться.

Услышав брошенный ему таким образом вызов, Готлиб не посмел отказаться.

— Идет, — сказал он, — я жду вас.

— Стало быть, до воскресенья, — откликнулся незнакомец.

И, поприветствовав толпу, он удалился, насвистывая мелодию, причем столь необычную, что никто не слышал не только саму эту мелодию, но и манеру, с какой это делалось.

К тому же, пока звучала странная мелодия, никто не мог даже и помыслить о том, чтобы прервать ее своими разговорами, точно так же как, пока он был в поле их зрения, никто не мог даже и помыслить о том, чтобы посмотреть в какую-либо другую сторону, нежели в ту, в которую он удалялся.

Готлиб, казалось, как и все остальные, пребывал в состоянии оцепенения.

Но, когда незнакомец стал недоступен взглядам присутствующих, эти взгляды обратились на Готлиба.

И тогда словно отголосок смеха незнакомца пробежал по толпе: казалось, вся доброжелательность по отношению к бедному Готлибу угасла в сердцах людей, и на него со всех сторон посыпались насмешки.

У Готлиба возникло сильное желание расправиться с одним из насмешников, стоявшим ближе всех к нему; но ему было ясно, что если он набросится на этого человека, то все остальные набросятся на него.

Он расплатился в один день за все победы года.

И, несмотря на гнев, бушевавший в его сердце, он ограничился лишь тем, что произнес:

— Ладно, в воскресенье посмотрим.

И с этими словами он удалился.

Однако, когда он удалялся, в голове его созрел некий замысел.

Замысел этот состоял в том, чтобы запереться в своей комнате, где у него хранились инструменты и древесина, выточить там набор кеглей и шар и упражняться все эти дни, чтобы в следующее воскресенье оспорить победу соперника, если уж ему на этот раз не удалось стать победителем.

Особенно оскорбляло Готлиба то, насколько полным было его поражение.

Поскольку он был очень умелым токарем, то набор кеглей и шар были готовы уже к обеду следующего дня.

Отдаваясь со всем пылом работе, Готлиб не стал ни ужинать, ни завтракать. Он удовольствовался тем, что съел полную тарелку супа, сунул в карман кусок хлеба и, взяв под мышки кегли, а в руку шар, отправился в сад и, плотно закрыв за собой калитку, стал искать подходящее место для своих упражнений.