Страница 120 из 145
Она продолжала оскорбительным тоном:
— Вас обвиняют, сударь, сами необычные обстоятельства: ваши долгие отлучки из Парижа, ваше добровольное удаление от двора, ваше появление на роковом турнире и загадочное поведение, наконец, ваш многократный отказ помериться силами с королем. Как могло случиться, что вы, великолепно знающий устав военных игр, не отбросили обломок сломанного копья вопреки общепринятой осторожности? Чем объяснить эту странную забывчивость? Отвечайте, что вы можете сказать обо всем этом?
— Ничего, сударыня, — ответил Габриэль.
— Ничего? — удивленно переспросила она.
— Ровно ничего.
— Как! Значит вы соглашаетесь? Вы признаете?
— Я ни в чем не признаюсь, ни с чем не соглашаюсь.
— Значит, вы отрицаете?
— Я ничего не отрицаю. Я молчу.
У Марии Стюарт вырвался жест одобрения, король с жадностью смотрел и вслушивался в этот необычный допрос, герцог де Гиз стоял молча и неподвижно.
Екатерина заговорила еще язвительнее:
— Будьте осторожны! Было бы лучше для вас, если бы вы отрицали или оправдывались! Примите к сведению: господин де Монморанси утверждает, что ему известно о ваших счетах с королем, о вашей личной к нему неприязни. Мы можем привлечь его в качестве свидетеля!
— А господин де Монморанси не говорил случайно, какие именно счеты?
— Не говорил, но несомненно скажет!
— Так пусть говорит, если осмелится, — спокойно усмехнулся Габриэль.
— А вы говорить отказываетесь?
— Отказываюсь.
— А что если мы при помощи пытки нарушим ваше столь гордое молчание?
— Не думаю, государыня!
— Вы ставите свою жизнь под угрозу, предупреждаю!
— Я не стану ее защищать, она мне не нужна.
— Вы так решили? И больше ни слова?
— Ни слова, — склонил голову Габриэль.
В эту минуту Мария Стюарт, как бы подхваченная неодолимым вихрем, порывисто воскликнула:
— Как это хорошо, как хорошо! Сколько благородства, сколько величия в этом молчании! Настоящий рыцарь! Он даже не отвергает подозрений! О, такое молчание говорит больше, чем все оправдания!
Екатерина смерила юную королеву суровым, гневным взглядом, но это не остановило Марию:
— Возможно, я ошибаюсь, тем хуже! Я говорю то, что думаю! Я не могу скрывать свои чувства. Моя политика — это мое сердце! И оно говорит мне, что граф де Монтгомери не мог с холодным расчетом пойти на такое преступление, что он явился слепым орудием судьбы, что он считает себя выше подозрений и не нуждается ни в каком оправдании! Разве не так?
— О, государыня, как я вам благодарен! — вырвалось у Габриэля. — Ваша правда! Вы поступили как нужно!
— Еще бы! Я и сама это знаю! — ответила Мария.
— Будет ли конец этому ребячеству? — крикнула разъяренная Екатерина.
— Нет, государыня! — возразила Мария Стюарт. — Нет! Мы уже покончили с ребячеством, но мы, слава Богу, еще молоды, у нас все впереди. Не правда ли, государь? — грациозно обернулась она к своему молодому супругу.
Король ничего не ответил и только прикоснулся губами к руке, которую протянула ему Мария.
Наконец Екатерина не сдержалась. До сих пор она видела в короле только сына, чуть ли не ребенка; более того, она была уверена в поддержке герцога де Гиза: ведь за все это время он не проронил ни звука. Поэтому в ответ на последние насмешливые слова Марии она выплеснула наружу всю свою затаенную злобу:
— Так вот оно что! Я говорю о праве, а надо мной издеваются! Я требую — имея все основания — хотя бы допросить убийцу Генриха Второго, а его оправдывают, да еще и восхваляют! Хорошо! Если дело пошло на то, я сама открыто выступлю как обвинитель графа де Монтгомери! Откажет ли государь в правосудии своей матери? Пусть допросят коннетабля, если надо! Пусть допросят госпожу де Пуатье! И да откроется истина! Так или иначе, но предательское убийство короля на глазах у всего народа будет отомщено!
Во время этой яростной речи грустная, отрешенная усмешка блуждала на губах Габриэля.
Он вспоминал два последних стиха Нострадамусова гороскопа:
Полюбит его и его же убьет любовь короля!..
Ну что ж! Предсказание до сих пор было точным — и оно сбудется до конца! Екатерина добьется осуждения и гибели того, кого она некогда полюбила. Этого Габриэль ждал, и к этому он был готов.
Между тем Екатерина, рассудив, что зашла слишком далеко, остановилась и любезно обратилась к герцогу де Гизу:
— Почему вы ничего не скажете, герцог? Ведь вы-то со мной согласны, не так ли?
— Нет, государыня, — медленно произнес герцог, — я с вами не согласен, потому-то и молчу.
Глухо и угрожающе Екатерина спросила:
— Как! И вы тоже? И вы против меня?
— Да, государыня, о чем сам глубоко сожалею, — ответил герцог де Гиз. — Однако же вы видели: коща речь шла о коннетабле и герцогине де Валантинуа, я всецело разделял ваши взгляды…
— Потому что они совпадали с вашими, — процедила Екатерина Медичи. — Я это вижу теперь, но уже поздно!
— Что же касается де Монтгомери, — преспокойно продолжал герцог, — то я никак не могу согласиться с вами. Мне думается, что невозможно налагать ответственность за несчастный случай на дворянина исключительной храбрости. Подобный процесс принес бы ему торжество, а его гонителям — посрамление. И посему, а также по некоторым иным причинам я держусь того мнения, что нам надлежит принести извинения графу де Монтгомери за его необдуманный арест и освободить его. Таково мое мнение.
— Превосходно! — захлебнулась злобным смехом Екатерина, круто повернувшись к королю: — Вот так мнение! Не совпадает ли оно случайно с вашим, сын мой?
Признательная улыбка Марии Стюарт, обращенная к герцогу де Гизу, была так выразительна, что у короля рассеялись все сомнения.
— Матушка, — сказал он, — я должен признаться, что держусь того же мнения, что и дядя.
— Предать память отца! — чуть ли не простонала Екатерина.
— Нет, государыня, я, напротив, ее берегу, — возразил Франциск II. — Разве не сказал отец сейчас же после ранения, что Монтгомери здесь ни при чем?! И потом, в самые жестокие минуты своей агонии он даже и не подумал отказаться от сказанных им слов! Разрешите уж мне, его сыну, ему повиноваться!
— Так! Значит, вы начинаете с презрения к священной воле вашей матери!
— Государыня, — перебил королеву герцог де Гиз, — разрешите вам напомнить ваши собственные слова: единая воля в государстве!
— Ноя разумела, что воля министра не должна возвышаться над волей короля.
— Кстати, государыня, кто же может больше заботиться о короле, нежели я, его супруга? — вмешалась Мария Стюарт. — Вот я вместе с дядей и подаю ему совет: верить в честность, а не в предательство, когда речь идет о благороднейшем и честнейшем из его верноподданных, и не позорить свое царствование беззаконием!
— И к таким увещеваниям вы прислушиваетесь? — обратилась королева к сыну.
— Я прислушиваюсь к голосу своей совести, — отвечал молодой король с такой твердостью, которой от него никто не ожидал.
— Это ваше последнее слово, Франциск? Тоща берегитесь! Если вы отказываете вашей матери при первом ее обращении к вам и проявляете слишком уж полную независимость, тоща можете управлять страной без меня, с вашими верными министрами! Мне нет больше дела ни до короля, ни до королевства, я покидаю вас! Подумайте, подумайте хорошенько над этим!
— Мы горько бы оплакивали такую потерю, но сумели бы с ней примириться! — шепнула Мария королю.
И тот, влюбленный в нее до безрассудства, повторил, как покорное эхо, вслед за ней:
— Мы горько бы оплакивали такую потерю, но сумели бы с ней примириться.
— Хорошо же! — только и могла сказать Екатерина и добавила, кивнув в сторону Габриэля: — А этого я еще рано или поздно найду.
— Я это знаю, государыня, — почтительно ответил ей молодой человек, думая о гороскопе.
Но Екатерина уже не слыхала его. Налитыми кровью глазами она взглянула на молодую королевскую чету, на герцога де Гиза и, ничего не сказав, вышла из зала.