Страница 44 из 136
Однако герцоги Бурбонский и Беррийский заявили, что на них ссылались напрасно; герцог же Бургундский был занят выкупом своего сына и, услышав, что граф Неверский возвращается в Париж, решил тоже отправиться туда, дабы самому уличить во лжи своего племянника.
Узнав, что герцог Бургундский тронулся в путь, герцог Орлеанский смекнул, что при таком повороте событий ему несдобровать, и тут же от имени короля издал новый указ, отменявший предыдущий, — якобы на этом настаивали и королева, и он сам. Но это не остановило герцога Филиппа; в акте отступления он усмотрел признание в слабости своего противника и решил этим воспользоваться. Едва прибыв в Париж, он свиделся с герцогами Бурбонским и Беррийским, которые, так же как и он, были скомпрометированы; самым почтительным образом они попеняли королю и добились созыва Совета. Совету надлежало выбрать, кому из двух герцогов управлять страной, а чтобы у него не были связаны руки присутствием претендентов, герцог Филипп согласился не появляться на ассамблее, но при условии, чтобы там не было и его племянника.
Герцог Орлеанский согласился, хотя и предполагал, что решение будет не в его пользу: за ним охотно признавали качества, присущие славному и смелому рыцарю, но в большинстве случаев отказывались видеть в нем человека государственного ума, — вот почему он был скорее раздосадован, нежели удивлен, когда ему сообщили, что партия герцога Бургундского взяла верх, что ему советуют заниматься своими делами и не лезть в чужие.
Итак, соперники оказались лицом друг к другу с новой занозой в сердце, но до этого заноз было уже так много, что одной меньше, одной больше, не имело, как им казалось, значения. Герцог Орлеанский как будто бы нашел утешение в открытом и настойчивом ухаживании за графиней Неверской, невесткой герцога. Так он мстил за свое поражение. Позже мы увидим, как отомстил за себя граф Неверский.
С выкупом у Баязета пяти пленников — а их осталось только пять — все было улажено. Пять, потому что де Куси умер в плену, о чем не переставали сокрушаться его друзья. Султан вернул свободу Жаку де Хелли, всячески превознося его мужество и верность слову. И вот в день отбытия на родину, каковое было разрешено султаном, рыцари пришли к нему прощаться. От имени своих друзей и от себя лично граф Неверский выразил признательность султану, ибо он обращался с ними с надлежащей учтивостью. Тогда Баязет сделал знак приблизиться к нему; граф хотел преклонить колено, но Баязет удержал его, взяв за руку, и сказал по-турецки, а переводчик перевел на латынь такие слова:
— Жан, мне известно, что у себя на родине ты всеми почитаемый человек. Ты сын благородных родителей, у твоего отца предки королевской крови. Ты молод, и, возможно, по возвращении на родину тебя начнут порицать, насмехаться над тобой за то, что произошло, — ведь этот поход был как бы твоим посвящением в рыцари, а ты, дабы уйти от позора, созовешь великое множество людей для нового, как вы называете, крестового похода. Если бы я боялся тебя, то заставил бы, равно как и твоих друзей, поклясться своей верой и своей честью никогда не выступать против меня. Но мне это ни к чему, возвращайся к себе на Запад и поступай, как тебе заблагорассудится. Можешь опять собрать огромную армию и опять пойти на меня, я встречу тебя во всеоружии, и ты увидишь, готов ли я для новой битвы. Предупреждаю не только тебя, но всех, кому ты сочтешь нужным это передать. Я рожден для ратных подвигов. Мое дело — завоевывать.
Сказав так — и тот, кто слышал эти слова, вспоминал их всю жизнь, — Баязет передал пленников сеньорам Метленскому и Абидосскому, которым было поручено вести переговоры, что они и сделали как нельзя лучше. Люди султана проводили их до самых галер и оставили только тогда, когда увидели, что якорь поднят. Флотилия взяла курс на Метлен, куда и прибыла без всяких происшествий.
Там их ждали с нетерпением. Им был оказан пышный прием женой губернатора, которая состояла в свите императрицы Константинополя. Она довольно наслышалась о Франции и была польщена, что ей досталось принимать знатных господ. Она велела приготовить для них самые роскошные покои дворца, и там, вместо старых, истрепанных костюмов, они нашли новые, в греческом духе одежды, сшитые из лучших восточных материй. Не успели они переодеться, как возвестили о прибытии маршала Родосского Жака де Бракмона. Он должен был препроводить рыцарей на остров Родос, где их с радостным нетерпением ждал великий приор. Рыцари распрощались с сеньором и сеньорой Метленскими, которые так радушно приняли их, и отплыли на остров Родос. В плавании они находились всего несколько дней, на берегу их уже ожидали самые знатные сеньоры острова — им не терпелось засвидетельствовать свое почтение французским рыцарям; сами хозяева были столь же набожны, сколь воинственны: на их одежде был вышит белый крест в память о страстях Христовых, и они поддерживали любую вылазку, любой выпад против неверных.
Великий приор, а вслед за ним самые знатные рыцари разделили между собой честь принимать графа Неверского и его соратников; они даже предложили гостям деньги, в которых те очень нуждались, и Жан Неверский принял от них для себя и своих друзей тридцать тысяч франков, записав их как свой долг приору, несмотря на то, что треть, если не больше, была поделена между его собратьями.
Во время их пребывания в городе Сен-Жан, где они ждали галер из Венеции, внезапно заболел и отошел к праотцам де Сюлли мессир Ги де Ла Тремуй. Смерть словно вцепилась в этих людей, уже видевших себя на краю могилы; казалось, она напоминала, что упасть туда гораздо легче, чем выбраться: не так давно они похоронили де Куси, и вот уже закрыл глаза де Ла Тремуй. Над всеми будто нависло проклятье: возможно, ни одному из них не суждено увидеть родную землю. Они похоронили друга в церкви св. Иоанна Родосского, исполнив свой последний печальный долг по отношению к нему, — теперь их осталось четверо, и они поднимались на суда, прибывшие из Венеции, которые вошли в порт, когда они хоронили товарища.
Лоцману было наказано, чтобы на пути в Венецию он останавливался у каждого острова; так и усталость меньше бы чувствовалась, да и граф смог бы посетить земли, лежащие между Венецией и Родосом. Вот почему путешественники высаживались в Модоне, Корфу, Левкаде и в Кефалонии — здесь они оставались несколько дней: женщины этого острова были так прекрасны, что путешественники приняли их за нимф и оставили у чаровниц большую часть золота, взятого в долг у приора Родосского совсем на другие цели.
С большим трудом удалось оторвать их от этих фей; в конце концов они покинули остров, ибо впереди лежало еще несколько островов, которые тоже надо было осмотреть. Итак, они вновь поднялись на суда и с помощью где весел, где ветра достигли Рагу за, а затем Зары и Паренцо, там они перебрались на более легкие суда, потому что у берегов Венеции море так мелко, что крупные галеры там не могут пройти. В Венеции графа Неверского уже ожидали люди, посланные ему навстречу герцогом и герцогиней. Вскоре прибыли де Ожье и де Хелли вместе со всем своим домом, за ними следовали фургоны, нагруженные золотой и серебряной посудой, роскошными одеждами и разным бельем. Жан Бургундский тронулся в путь со всем надлежащим сеньору его ранга великолепием и вошел во Францию скорее победителем, нежели побежденным.
Спустя какое-то время после возвращения в своем Халском замке на семьдесят четвертом году жизни скончался Филипп Смелый, и, таким образом, регентство перешло к герцогу Орлеанскому.
Граф Неверский стал герцогом Бургундским.
Ровно через одиннадцать месяцев умерла герцогиня, и Жан Бургундский стал графом Фландрии и Артуа, сеньором Саленским, палатином Малина, Алоста и Талманда, то есть одним из самых могущественных христианских князей.
ГЛАВА XIV
Это событие сразу высветило разногласия, существовавшие между двумя домами. До сих пор разлад принцев был как бы окутан неким политическим флером, ибо следовало с почтением относиться к возрасту герцога Филиппа и принимать во внимание осторожность, которая обусловливалась этим возрастом; но этому флеру суждено было исчезнуть. И вот обнажились все обиды, обиды мелкие, частные: тщеславие, уязвленное самолюбие, ненавидящая любовь — все живые, кровоточащие раны. Они схватились, как разъяренные противники. Будущее не сулило ничего хорошего, в воздухе витало что-то грозное, страшное, казалось, вот-вот грянет гром и хлынет на землю кровавый дождь.