Страница 35 из 136
— Государь, за мной приехала настоятельница монастыря, она требует моего возвращения.
— А ты, Одетта, хочешь ли ты сама покинуть меня? — живо спросил король, поднимая голову.
— Моя жизнь принадлежит вам, государь, я была бы счастлива посвятить ее вам до конца моих дней.
— Но кто же удаляет тебя от меня?
— Я полагаю, сначала королева, а затем ваши дядюшки — герцоги Бургундский и Беррийский.
— Королева, герцоги Бургундский и Беррийский? Но ведь они бросили меня, когда я был так слаб, а теперь, когда я окреп, они собираются вернуться ко мне! Скажи, Одетта, ты не по собственной воле хочешь покинуть меня?
— У меня нет иной воли, кроме воли моего короля и повелителя. Я сделаю, как он прикажет.
— Так я приказываю тебе остаться! — радостно воскликнул Карл. — Пусть этот замок не будет тебе тюрьмой, дитя мое. Значит, ты не только из жалости заботишься обо мне? Ах, если б это было так, Одетта! Ах, как я был бы счастлив! Смотри же, смотри на меня. Не прячься!
— Государь, я сгораю от стыда.
— Одетта, я уже привык видеть тебя, — сказал король, беря девушку за руки и привлекая ее к себе, — видеть тебя вечером, когда я смежаю веки, утром, как только я просыпаюсь. Ведь ты ангел-хранитель моего рассудка, ты мановением волшебной палочки прогнала бесов, что кружились в бешеной пляске вокруг меня. Ты сделала ясными мои дни, спокойными мои ночи. Одетта! Одетта! Что значит признательность по сравнению с твоим благодеянием? Знай же, Одетта, я люблю тебя!
Одетта вскрикнула и высвободила свои руки из рук короля. Она стояла перед ним, дрожа всем телом.
— Ваше величество, ваше величество, подумайте, что вы такое говорите! — воскликнула девушка.
— Я говорю, — продолжал Карл, — что теперь ты мне нужна все время. Ведь не я привел тебя сюда, не правда ли? Я и не знал, что ты существуешь на свете, а ты, ангельская душа, — ты сама догадалась, что здесь страдают, и пришла. Я обязан тебе всем, потому что я обязан тебе моим рассудком, а в нем — моя сила, моя власть, мое королевство, моя империя. Ну что ж, иди! И я стану опять нищ и гол, каким был до тебя, ибо вместе с тобой уйдет мой разум. О! Я чувствую, что только от одной мысли потерять тебя я лишаюсь рассудка. — Карл поднес руки ко лбу. — О Господи, Господи! — в страхе произнес он. — Неужели я снова сойду с ума? Боже милостивый, сжалься надо мной!
Одетта с криком бросилась к королю:
— О, ваше величество! Прошу вас, не надо так говорить.
Карл блуждающим взором глядел на Одетту.
— И прошу вас, не глядите на меня так. Ваш безумный взгляд причиняет мне боль.
— Мне холодно, — сказал Карл.
Одетта бросилась к королю, обвила его обеими руками и со всем пылом невинной души прижала к своей груди, чтобы согреть его.
— Не надо, Одетта, не надо, — сказал король.
— Нет, нет, — говорила Одетта, словно не слыша его. — Вы излечитесь. Бог возьмет всю мою жизнь день за днем и оставит вам разум. А я буду подле вас, я не покину вас ни на минуту, ни на секунду, я все время буду здесь, всегда.
— Как сейчас, в моих объятиях? — молвил король.
— Да, как сейчас.
— И ты будешь любить меня? — продолжал Карл, усаживая ее к себе на колени.
— Да, да, — отвечала Одетта, бледнея, и, закрыв глаза, склонила головку на плечо короля. — О, я не должна, я не смею…
Жарким поцелуем Карл закрыл ей рот,
— Государь, пощады, умираю, — прошептала девушка, теряя сознание.
Одетта осталась.
ГЛАВА X
Однажды, через несколько дней после тех событий, о которых мы только что поведали, в покои короля стремительно вошел мэтр Гильом и возвестил, что к королю пожаловала ее величество королева. Одетта сидела у ног Карла, положив голову ему на колени.
— Вот как! — воскликнул Карл. — Значит, она уже не опасается бедного безумца: ей доложили, что разум вернулся к нему и теперь она может смело подойти к логову зверя. Ну что ж, проводите госпожу Изабеллу в соседние покои.
Мэтр Гильом вышел.
— Что с тобой? — спросил король у Одетты.
— Ничего, — ответила она, смахивая с ресниц крупную слезу.
— Глупенькая! — сказал король и поцеловал девушку в лоб. Затем он бережно положил ее на кресло, а сам поднялся и, поцеловав Одетту еще раз, вышел.
Одетта не шелохнулась. Вдруг ей показалось, что на нее легла какая-то тень, она обернулась.
— Герцог Орлеанский! — вскричала она и закрыла лицо руками.
— Одетта?! — произнес герцог и устремил на нее изумленный взгляд. — Ах, так это вы, милая, творите такие чудеса, — спустя мгновение с горечью сказал он. — Я не знал другой такой обольстительницы, я не знал никого, кто мог бы так лишать рассудка, но оказывается, вы умеете и возвращать его.
Одетта вздохнула.
— Теперь, — продолжал герцог, — мне понятна ваша суровость, ваша неприступность; цыганка предсказала вам будущность королевы. Что вам любовь первого принца крови!
— Ваше высочество, — сказала Одетта, поднявшись и повернув к герцогу свое спокойное, строгое лицо, — когда я пришла к его величеству королю, я была не куртизанкой, которая ищет приключений, а жертвой, которая отдает себя на заклание. Найди я тоща близ короля принца крови, меня бы это поддержало, но я увидела лишь несчастного больного — вместо королевской короны на нем был терновый венец, я увидела забытое Богом существо, лишенное разума и простых инстинктов, даже такого, каким природа одарила последнего из животных — инстинкта самосохранения. Так вот, этот человек, этот несчастный еще вчера был вашим королем, прекрасным, молодым, могущественным, и вдруг одна ночь перевернула все: от захода до восхода солнца он словно прожил тридцать лет, его лоб избороздили морщины, как у глубокого старца, от его могущества не осталось и следа, даже воли к власти — ведь вместе с рассудком он лишился и памяти. Меня до глубины души тронула его увядшая молодость, высохшая красота, ослабевшая сила, горе его потрясло меня. Королевство без трона, без скипетра, без короны, святое старинное королевство взывало о помощи — но ни звука в ответ; оно с мольбой протягивало руки — и никто не подал своей; оно исходило слезами — и никто не утер их. И я поняла: я избранница Божья, мне назначено исполнить высокую, благородную миссию. Когда случаются события, выходящие за рамки повседневных, обычные условности теряют смысл: истинное благодеяние здесь — ударом кинжала прикончить страдальца. Лучше потерять душу, но спасти жизнь, если это душа всего лишь бедной девушки, а жизнь — великого короля.
Герцог Орлеанский в изумлении взирал на нее: раскрывшийся в ночи цветок не возымел бы на него такого действия, как этот поток красноречия, льющийся из сердца.
— Вы странная девушка, Одетта, — вымолвил наконец герцог, — вы вкусите райское блаженство, если то, о чем вы поведали — правда. Верю, что так оно и есть, и прошу простить меня за нанесенную обиду — ведь я так любил вас.
— Ах, ваше высочество, если б это вы были больны!..
— О Карл, Карл! — вскричал герцог, стукнув себя кулаком по лбу.
При этих словах на пороге показался король; братья бросились в объятия друг к другу. За королем следовал мэтр Гильом.
— Ваше высочество герцог Орлеанский, — начал мэтр Гильом, — благодарение Богу, король в добром здравии, передаю его вам из рук в руки, но пока поостерегитесь утомлять или сердить его: он еще не окреп; а главное, не разлучайте короля с его ангелом-хранителем: пока они вместе, я ручаюсь за здоровье его величества.
— Мэтр Гильом, — ответствовал герцог, — вы недооцениваете своей науки, она также необходима королю, и потому не покидайте его.
— О, ваше высочество, — сказал мэтр Гильом и покачал головой, — я стар и слаб, мне ли тягаться с двором, позвольте мне вернуться в Лан. Я исполнил свой долг и теперь могу спокойно умереть.
— Мэтр Гильом, — возразил герцог, — герцоги Беррийский и Бургундский — ваши должники. Я полагаю, они щедро наградят вас. Как бы то ни было, если вы останетесь ими недовольны, обратитесь к Людовику Орлеанскому — вы увидите, что он по праву зовется Великолепным.