Страница 11 из 136
Тут вельможи удалились из монарших покоев, и во дворце остались только члены королевской семьи; народ же не покидал площади до тех пор, пока за последним вельможей не проследовал из дворца последний слуга. После этого дворцовые двери закрылись, огни, освещавшие площадь, мало-помалу угасли, и толпа растеклась по множеству расходящихся во все стороны улиц, которые, подобно кровеносным сосудам, несут токи жизни столичным окраинам; вскоре радостное оживление превратилось в слабый гул, но и он понемногу утих. Спустя час все уже погрузилось во мрак и тишину, так что слышен был лишь смутный глухой шум, в котором сливаются неясные шорохи ночи, похожие на дыхание спящего великана.
Мы столь подробно описали въезд королевы Изабеллы в Париж, лиц, ее сопровождавших, и устроенные по сему случаю торжества не только для того, чтобы дать читателю понятие о нравах и обычаях того времени; мы хотели также приоткрыть ему пока еще слабые и робкие, подобно рекам в своих истоках, роковые страсти и смертельную вражду, которые в ту пору только зарождались у трона: теперь мы увидим их бушующий ураган, увидим, как в своем безумии пронеслись они неудержимым вихрем над французской землей, оставив на ней глубокий след и принеся тяжкие бедствия этому несчастному царствованию.
ГЛАВА II
Вряд ли найдется такой романист или историк, которому удалось бы избежать метафизических преувеличений, когда речь идет о ничтожных причинах, порождающих грандиозные последствия. Ибо, проникая в глубины истории или сокровеннейшие тайники человеческого сердца, порою с ужасом дивишься тому, до чего легко и просто самое, казалось бы, неприметное событие в ряду множества других неприметных событий, составляющих нашу жизнь, может потом обернуться катастрофой для отдельного человека, а то и целого государства. Вот почему поэты и философы, как в кратер потухшего вулкана, самозабвенно погружаются в изучение уже свершившейся катастрофы, прослеживая все ее перипетии и доискиваясь до самых ее истоков. При этом надо заметить, что люди, склонные к такого рода занятию, долго и с увлечением ему предающиеся, рискуют мало-помалу совершенно переменить свои воззрения и, в зависимости от того, ведет ли их за собой светоч знания или пламенная вера, превратиться из атеистов в истинно верующих либо из верующих в атеистов. Ибо в причудливом сплетении событий одни видят лишь прихотливую игру случая, другие же надеются открыть мудрое вмешательство десницы Божьей; одни, подобно Уго Фасколо, говорят:
Рок”, другие же вслед за Сильвио Пеллико, твердят: “Провидение”; но этим двум словам в нашем языке абсолютно равнозначны два других слова: “отчаяние” и “смирение”.
Пренебрежение наших современных историков этими мелкими подробностями, этими любопытнейшими деталями, разумеется, и привело к тому, что изучение французской истории стало для нас делом скучным и утомительным[7 - Подробные упреки, разумеется, никогда не относились к Гизо, Шатобриану и Тьерри.]; самое интересное в устройстве человеческой машины — не жизненно важные ее органы, а мускулы, которым эти органы сообщают силу, и сложное переплетение мельчайших сосудов, питающих эти органы кровью.
Вместо подобной критики, которой нам самим хотелось бы избежать, нас, возможно, упрекнут в обратном: это связано с нашим убеждением в том, что как в материальном строении природы, так и в нравственной жизни человека, как в развитии живых существ, так и в чередовании исторических событий есть некий порядок, и ни одну из ступеней лестницы Иакова миновать невозможно, ибо всякая живая тварь связана с другими тварями, всякая вещь — с вещью, ей предшествующей.
Итак, по мере сил мы будем стараться, чтобы нить, соединяющая неприметные события с великими катастрофами, никогда не рвалась в наших руках, так что читателю останется лишь следовать за ней, чтобы пройти вместе с нами по всем закоулкам лабиринта.
Мы сочли необходимым предварить этим замечанием главу, которая на первый взгляд может показаться неуместной после той, что только что прочитана, и никак не связанной с теми, которые последуют далее. Правда, читатель очень скоро поймет свое заблуждение, но мы уже научены горьким опытом и опасаемся, как бы нас не стали судить поспешно, не успев ознакомиться с целым.
Если читатель готов пройтись вместе с нами по безлюдным парижским улицам, описанным в конце предыдущей главы, мы перенесемся с ним на угол улиц Кокинер и Сежур. Едва очутившись здесь, мы тотчас заметим, что из потайной двери дома герцога Туренского, ныне дома Орлеанов, вышел человек; он был закутан в широкий плащ, капюшон которого полностью скрывал его лицо: человек этот не желал быть узнанным. Остановившись, чтобы сосчитать удары часов на башне Лувра — они пробили десять раз, — незнакомец, должно быть, решил, что время опасное: на всякий случай он вынул шпагу из ножен, проверил, достаточно ли она прочна, и, удовлетворенный, беспечно зашагал вперед, острием шпаги высекая искры из мостовой и напевая вполголоса куплет старинной песенки.
Последуем же за ним улицей Дез-Этюв, однако не будем спешить, ибо у Трагуарского креста он останавливается и читает короткую молитву, затем вновь пускается в путь, идет вдоль широкой улицы Сент-Оноре, продолжая напевать свою песенку с того места, на котором ее прервал, и напевая все тише по мере приближения к улице Феронри; отсюда он уже молча следует вдоль ограды кладбища Невинно убиенных младенцев; пройдя три четверти ее длины, он быстро, под прямым углом, пересекает улицу, останавливается перед маленькой дверью и трижды тихонько стучит в нее. Стук его, хоть и очень глухой, по всей вероятности, был услышан, ибо на него последовал вопрос:
— Это вы, мэтр Луи?
На утвердительный ответ незнакомца дверь отворилась и захлопнулась вновь, едва только он переступил порог дома.
Хотя поначалу казалось, что человек, которого назвали мэтром Луи, очень спешит, он тем не менее остановился в сенях и, вложив шпагу в ножны, сбросил на руки открывшей ему дверь женщине свой широкий плащ. Одет он был просто, но элегантно: на нем был костюм конюшего из богатого дома. Костюм этот состоял из черной бархатной шапочки, такого же цвета бархатного камзола с разрезами от кисти до плеча на рукавах, сквозь которые виднелась рубашка зеленого шелка, и узких фиолетовых панталон; на них была вышита герцогская корона, а под ней — гербовый щит с тремя золотыми лилиями.
Хотя в передней не было ни огня, ни зеркала, мэтр Луи, скинув плащ, занялся своим туалетом и, лишь поправив камзол, чтобы он сидел по фигуре, и убедившись, что белокурые его волосы лежат гладко и ровно, он ласково произнес:
— Добрый вечер, кормилица Жанна. Ты надежный сторож, спасибо тебе. Что поделывает твоя прелестная госпожа?
— Ждет вас.
— Вот я и пришел. Она у себя, не правда ли?
— Да, мэтр Луи.
— А ее отец?
— Уже почивает.
— Превосходно.
В эту минуту носок его башмака коснулся первой ступеньки винтовой лестницы, и, хотя было темно, мэтр Луи уверенно стал подниматься наверх, как человек, хорошо знающий дорогу. На втором этаже он увидел свет в дверном проеме, и, подойдя к двери и слегка толкнув ее рукой, оказался в комнате, обставленной скромно и просто.
Он вошел на цыпочках, так что его даже не услышали, и потому какое-то время мог наблюдать представшее его взору трогательное зрелище. Около кровати с витыми колонками, занавешенной зеленым узорчатым штофом, стоя на коленях, молилась молодая девушка; на ней было белое платье с ниспадающими до пола рукавами, скрывавшими округлые белые, с изящными тонкими пальцами руки. Длинные русые волосы, падая ей на плечи, подобно золотистой вуали облегали ее тонкий стан и касались самого пола. Легкое одеяние девушки было так просто, так воздушно, что, если бы не сдержанные рыдания, выдававшие в ней земное существо, рожденное смертной женщиной и созданное для страданий, можно было бы подумать, что она принадлежит иному миру.
Услышав эти рыдания, молодой человек вздрогнул; девушка обернулась. При виде ее печального и бледного лица он остался недвижим.