Страница 65 из 73
Его сердце сжималось от боли. Он должен был во что бы то ни стало положить конец этим бесчинствам!
Сев за стол, он стал обдумывать план действий. Как всегда, сосредоточенный, хладнокровный и расчетливый, он не сомневался в том, что сможет обуздать своего неуемного подручного, и это придавало ему силы.
В комнате, освещенной лишь огнем, полыхавшим в камине, царил полумрак. Малькольм напряженно ждал прихода Дженнингса. И вот наконец снаружи, у выходивших в сад двустворчатых застекленных дверей, послышался шорох. Встав, Малькольм впустил своего подручного в библиотеку и указал ему на стул, стоявший перед письменным столом. Закрыв дверь, Малькольм повернул ключ в замке, вынул его из скважины и спрятал в карман.
Усевшись на стул, Дженнингс вытянул вперед длинные ноги и сложил руки на животе. На его лице играла самодовольная улыбка.
Малькольм, обойдя письменный стол, уселся на свое место.
– Я получил вашу записку, – сказал Дженнингс. – Вы, наверное, уже знаете, что произошло сегодня ночью с приютом? Я уверен, что теперь графиня согласится продать Квилли-Фарм. Ей понадобятся деньги для строительства нового приюта.
Малькольм почувствовал, как в нем закипает ярость. Однако Дженнингс не замечал, в каком состоянии находится его собеседник. Лицо хозяина дома скрывалось в полумраке.
Малькольм внимательно вгляделся в своего подручного, освещенного отблесками пламени. За последнее время Дженнингс сильно изменился. Когда Малькольм познакомился с ним и стал пользоваться его услугами. Дженнингсу было всего семнадцать лет. С тех пор он стал более грузным, а на его круглом невыразительном лице появились морщины. Малькольма в свое время привлекли в этом человеке ровный характер и прямота, к тому же он был не глуп. Эти качества и сейчас были присущи Дженнингсу.
Но Малькольм никогда прежде не задумывался о том, что у его подручного напрочь отсутствует совесть. Осторожность и инстинкт самосохранения не могли заменить ее.
– Ты поджег приют, – промолвил Малькольм, стараясь скрыть душившую его ярость. – А если бы кто-нибудь из детей погиб в огне? Ты подумал об этом?
Дженнингс пожал плечами.
– Да, я рисковал, но это был оправданный риск. У них было время, чтобы спастись от огня. Кроме того, в прошлом нас не пугала и не останавливала гибель людей.
Малькольм сжал кулаки, но его голос по-прежнему был ровным и спокойным.
– Верно. Я никогда прежде не спрашивал, сколько смертей на нашей совести.
Дженнингс поднял глаза к потолку, считая в уме.
– Я никогда не вел таких подсчетов, но мне кажется, по нашей вине погибло уже человек десять.
– Понятно. – Ярость Малькольма нарастала. Она была направлена не только на Дженнингса. Малькольм в первую очередь ненавидел самого себя. Он медленно встал из-за стола и снова заговорил, тщательно подбирая слова: – Дело в том, что я впервые воочию видел результаты твоей деятельности. Прежде я всегда являлся на место до начала трагических событий, осматривал интересующий меня участок земли, а потом, вернувшись в Лондон, поручал тебе во что бы то ни стало приобрести его. Но на этот раз, приехав сюда для того, чтобы осмотреть долину, я влюбился в эти края и поселился здесь. Я познакомился с местными жителями и узнал, как они живут, чем дышат. Впервые в жизни мне показалось, что я нашел то место, которое мог бы назвать своим домом, и решил осесть здесь. Я даже подумывал жениться и завести семью. – Обойдя угол стола, Малькольм встал перед Дженнингсом. Его голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри у него клокотала ярость. – Как ты помнишь, в начале нашего сотрудничества я говорил, что тех, кто не желает расставаться со своей землей, надо принуждать к этому, используя в первую очередь такие человеческие пороки, как жадность, суеверность и страх, вплоть до того, чтобы устраивать несчастные случаи, которые выглядели бы как угодно. Но на самом деле я не желал, чтобы по нашей вине погибали люди.
– Это действительно так, – немного растерявшись, пробормотал Дженнингс.
– Если бы я, конечно, был более внимательным и задумывался о последствиях твоих действий, я бы давно понял, к чему они приводят, и ужаснулся бы этому. Но поскольку я не видел трагедий собственными глазами, они были для меня чем-то абстрактным и не трогали моего сердца. – Губы Малькольма изогнулись в сдержанной улыбке. Он в упор смотрел на своего подручного. – Теперь ты понимаешь что когда я стал очевидцем трагедии, произошедшей в приюте, она поразила меня до глубины души?
Малькольм был совсем близко от Дженнингса, и тот хорошо видел, какие эмоции обуревали его.
Дженнингс изменился в лице и беспокойно заерзал на стуле. В его глазах промелькнуло выражение крайнего изумления.
– Но я следовал вашим приказам… Мне казалось, что вы хотите от меня именно этого… – растерянно пробормотал он.
– Допустим. Но у меня не мог не возникнуть один вопрос. Как ты смог пойти на это?
Дженнингс заморгал, не понимая, чего от него добивается Малькольм.
– Там на пожаре были люди, добрые, великодушные, уважаемые в обществе, – резким током, больше не скрывая своего гнева, снова заговорил Малькольм. – Они помогали детям, спасали их, невинных крошек, которые не сделали никому ничего плохого! – Он судорожно вздохнул и продолжал: – Ты даже представить себе не можешь, какие чувства я испытывал, глядя на пожар в сиротском приюте. Я знал, что ты сейчас находишься далеко и не видишь, как я участвую в тушении огня.
Недоумение на лице Дженнингса сменилось страхом. Малькольм не сводил с него горящих ненавистью глаз.
– На пожаре я видел примеры героизма, Дженнингс. Граф Мередит, рискуя своей жизнью, вынес из огня двух несчастных младенцев и их няньку. И тогда я понял, что такое честь и благородство. Мне стал ясен смысл таких слов, как «храбрость» и «отвага». – Сидя на краешке письменного стола, Малькольм продолжал втолковывать Дженнингсу прописные истины, которые самому ему открылись во всей полноте совсем недавно. – Прежде я не верил в любовь, самоотверженную храбрость, благородство. Но сегодня ночью я увидел воочию людей, наделенных этими качествами. Благодаря твоим действиям у меня открылись глаза. Дженнингс напрягся, настороженно глядя на Малькольма.
– Я понял, что ты, выполняя мои распоряжения, доводишь все до крайности, сеешь страх, боль и ужас. Ты приносишь людям несчастья, лишаешь их крова, здоровья, а порой доводишь до гибели. Никогда прежде у меня не было оснований терзаться угрызениями совести. Теперь я чувствую вину за все, что ты натворил. – Малькольм сделал многозначительную паузу. – Но это не снимает с тебя, Дженнингс, ответственности за преступления.
Взявшись за подлокотники, Дженнингс хотел вскочить с места, но хозяин дома опередил его. Схватив со стола медный подсвечник, он ударил Дженнингса в ухо, и тот, застонав, обмяк и потерял сознание.
Достав из ящика письменного стола приготовленную, веревку, Малькольм связал руки и ноги Дженнингса, а затем сунул ему в рот кляп. Задернув шторы на окнах, он зажег лампу и снова сел за стол. Было ли ему жаль Дженнингса, которого он сам втянул в это дело? Нет, такие чувства, как жалость и сострадание, не были ему свойственны. Кроме того, Малькольм не сомневался, что, лишенный совести и чести, Дженнингс, даже если бы не стал сотрудничать с ним, все равно пошел бы по кривой дорожке, которая неизбежно привела, бы его к гибели.
Рядом на столе лежали три письма, они пришли вчера, когда он отсутствовал, занимаясь поисками Дженнингса. Они извещали о том, что власти заинтересовались деятельностью его компаний и ведут следствие.
Три письма, пришедшие от трех поверенных и касавшиеся трех разных компаний… Все они были написаны и отправлены четыре дня назад.
Получив их, Малькольм минут десять сидел, погрузившись в глубокую задумчивость. Он пытался понять, почему его легальные компании заинтересовали властей. Через них он не совершал незаконных сделок. Они не были связаны с деятельностью тех компаний, которые он использовал для продажи земельных участков под строительство железных дорог.