Страница 144 из 162
После того, как Сми зашёл убрать посуду (неуклюжий, он-таки громыхнул подносом, и леди очень явно вздрогнула, не в состоянии себя проконтролировать, а капитан молча пронзил боцмана ледяным взглядом), Венди, всё же, ещё немного осмелела, чтобы спросить:
– Могу ли я попросить Вас, Джеймс, что-нибудь для меня исполнить на Вашем прекрасном инструменте? Мне так любопытно, как он звучит! Я никогда раньше не слышала звук клавесина.
– О, Венди, – «дорогая», «милая», «моя маленькая леди», «моя Венди», – конечно! От меня, правда, весьма небольшой толк в классических концертах для клавиш, я давно уже, к сожалению, не имею возможности их исполнять, но у меня имеется с избытком множество произведений личного сочинения, учитывающих некоторые мои… особенности.
– Si vous jouez pour moi une de vos œuvres musicales, je serai plus qu’heureuse.*
Каким чудом Джеймс сдержал себя, чтобы не исцеловать маленькую леди на месте, нам неизвестно, но он – сдержал. Только поморгал на неё ресницами, постарался, чтобы морщинка на его лбу залегла не слишком глубоко, и подошёл к клавесину.
– Недавно мне попалось одно стихотворение… я нашёл его романтичным и написал под него ноктюрн.
Джеймс покопался в нотных тетрадях, сложенных в стопку на полу, нашёл нужную, установил перед собой, и Венди вдруг захотелось стать страничками, которые неторопливо перелистал капитан. Он жестом пригласил её занять диван и немного развернул свой пуфик, чтобы сидеть к леди не полностью спиной, приосанился.
– Называется «Brise marine».
И, вместо того, чтобы извлечь первые ноты, вдруг тихо пропел:
– La chair est triste, – тут вступили клавиши, – hélas! Et j’ai lu tous les livres. Fuir! Là-bas fuir! Je sens que des oiseaux sont ivres D’être parmi l’écume inco
Un E
Сказать, что Венди передумала быть страничками и захотела стать клавишами басового ключа, – считайте, ничего не сказать. Джеймс был бы не Джеймс, если бы со второго же квадрата не вошёл во вкус и не увлёкся: он успел исполнить ещё два своих произведения без слов, затем пропеть небольшой этюд собственного сочинения и наиграть лёгкую импровизацию, и этих двадцати минут едва ли хватило, чтобы Венди пришла в себя и закрыла рот до того, как капитан, довольный собой, к ней развернулся.
– Джеймс… – выдохнула она, поправляя волосы, – как красиво!.. Вы – настоящий маэстро.
– Благодарю Вас. Пожалуй, если бы не клавесин да книги, я бы здесь рехнулся. Может, сыграете со мной? Вы владеете инструментом?
– Да, но не столь искусно. Давно за него не садилась. Однако, я неплохо понимаю нотную грамоту! Если у Вас найдётся что-то из классики, то я смогу сыграть для Вас в скрипичном ключе…
Капитан посетовал на то, что вспылил и несколько сотен лет назад в сердцах выкинул за борт все свои классические ноты вместе с праворукими ножницами и любимой шпагой, у которой имелась изумительной красоты декоративная гарда, катастрофически неудобная для левой кисти, но стоило леди пристроиться с ним рядом почти вплотную, улыбнуться и наиграть по памяти пару мелодий, как он позабыл обо всех неприятностях и с радостью подхватил звонкую, блестящую мелодию. В удивительно непринуждённой обстановке с перерывами на смех и милые маленькие комментарии было исполнено ещё несколько произведений, нотки которых полупрозрачным шлейфом порхали теперь в каюте, словно крошечные бабочки, и Венди буквально чувствовала, как они дотрагивались до неё крылышками в моменты, когда капитан поднимал глаза от её рук и мимолётно обнимал взглядом чуть видневшуюся в разрез воротничка ключицу или розовую щёчку.
– Ce rêve tourne en rond dans ma tête…* – промурлыкал капитан, не переставая играть.
– Quel rêve, James?* – Венди затрепетала и пропустила одну ноту, потому что прекрасно знала ответ.
– Un rêve adorable… Dans lequel je me tiens ici au clavecin et vous êtes à côté de moi… on danse…*
– Oui..?*
– Je vous embrasse… Vous rougissez, mais… vous m’embrassez en retour…*
Рука с крюком тем временем с осторожностью проделывала путь вдоль хрупкой талии, но так, чтобы Венди могла её видеть, чувствовать и остановить, если посчитает нужным.
– Oui…*
– Et si maintenant je vous embrassais de nouveau? Voulez-vous me laisser..?*
– Je ne sais pas… hier j’étais un peu folle peut-être… mais aujourd’hui, je voudrais tout répéter consciemment, James… et ça me fait peur un peu.*
Будучи очень обнадёженным таким ответом, но приняв его пока за недостаточно твёрдое «да», капитан помедлил и с улыбкой поправил пару волнистых прядей у вендиного лица, ласково зачёсывая их за уши. Как можно было обижать такое нежное, хрустальное создание? Джеймсу при одном лишь взгляде на Венди хотелось лелеять её в колыбели из своих крепких рук и говорить столько комплиментов, сколько вообще возможно было придумать. Маленькая леди в его бережном объятии дрожала, как мотылёк, немного покачивалась, и виной тому были отнюдь не тёплые морские волны, ласкающие бриг, а голова, которая шла кругом, и цветные разводы перед глазами. Задержав пальцы рядом с ушком, невзначай задевая его, Джеймс чуть-чуть приблизил лицо, буквально капельку, и едва не захлебнулся в собственных чувствах, когда одна несмелая ручка тоже приобняла его за талию. Он приблизился ещё. Пальцы скользнули вдоль щеки к мягкой линии подбородка, замерли там, вожделея тронуть сладкие губы, но не решаясь на такой чувственный контакт, а маленькая ручка, невесомо касающаяся мужской поясницы, в этот момент вдруг позволила себе движение, похожее на поглаживание, и немного запуталась в шёлковых складках.
– Венди… – капитан разглядывал её, находясь уже очень близко, так близко, что девичьи губы приоткрылись ему навстречу, и видел тысячи поцелуев, которые хотел бы медленно собрать по одному, – Венди…
И – да! Леди пропустила маленький стон, чуть слышный, томный, протяжный, немного удивлённый, трепещущий в ожидании, вторая её рука как-то случайно потерялась у Джеймса в волосах, робкая, но дарящая аккуратную ласку, Венди сомкнула реснички и капитан тогда осторожно притянул её к себе за подбородок. Малюсенький поцелуй лёг в самый уголок приоткрытых губ, понежил Венди восхитительно горячим дыханием, повторился у яблочка щеки, у крыла носика, у линии челюсти, у скулы, у самого ушка, потом снова у яблочка… Леди едва не теряла сознание от этих невинных касаний, растаяв в одновременном ощущении влюблённых губ, плохо сдерживаемых мужских выдохов, усов и бороды на своей коже.
– О, боже… – пролепетала она, и, позволив себе один разок сказать это беззвучно, теперь стала сопровождать каждый следующий поцелуй дрожащим шёпотом – боже… боже… боже…
Джеймсу, который, кстати, почти не пил, казалось, что он употребил как минимум три, а то и четыре бутылки крепкого вина, каждый новый тихий стон – ещё один глоток, он плыл, с трудом отдавая себе отчёт в интенсивности объятия и в том, чтобы увести кисть от подбородка к шее сквозь корни волос с деликатностью, а не сделать резкое, пугающее движение. На всякий случай задержав руку у ушка, он стал скользить к затылку неторопливо, чтобы Венди могла предугадать его намерение и сообщить, если не захочет, чтобы он дотрагивался до неё там, и леди на секунду отстранилась от него, восстанавливая дыхание, открыла глаза и тихо кивнула. Осторожная тёплая ладонь обняла шею сзади, Венди попробовала немного отклониться в неё, пробуя, как это, когда тебя держат в руках заботливо и нежно, микроскопическая слезинка блеснула, и Джеймс, переполненный любовью, стёр её с лица маленькой леди своей собственной щекой. Он прошептал: