Бумажные крылья

Сквозь сон, он выучил наизусть песню, начинающуюся со слов «солнце, мне кажется, ты устало светить». Стыдно было признать, как она ему нравилась. Даже больше, чем песня про оленье солнце.

— Кто-то мчался, падая с ног, плыл против течения, ехал на красный, — тихо пел голос, — просто чтобы сказать, что всё будет хорошо, что всё не напрасно… но ошибся дорогой, и не рассчитал траекторий полёта… и мне снова приходится быть для тебя этим «кто-то»…

— Альда, — сквозь сон, силясь пошире приоткрыть глаза, прохрипел Квай-Гон, — оставь это всё. Перестань.

Песня прервалась на полуслове.

— Не перестану, — чуть громче и очень упрямо ответила Альда. — Вот сможешь меня выгнать, и я уйду.

Он слабо и невесело хмыкнул.

— Нечестно, — прохрипел. Собственный голос показался ему презренным и жалким.

— Зато справедливо, — парировала Альда. — Чай будешь?

— Который час?

— Без четверти четыре.

— Буду.

Шелестя робами, тихой и мягкой поступью, она удалилась на кухню. Квай-Гон, не без усилий, наконец поборол своё непослушное тело и сел на диване, осторожно откинув с себя плед.

— Наверное, всё же лучше каф, — подумал вслух. Он не хотел снова провалиться в беспокойный сон.

— Хорошо! Каф, так каф! — отозвалась с кухни Альда. Громко скрипнул шкафчик, петли которого Квай-Гон не так давно собирался смазать.

Пока закипал чайник, он пошёл в ванную. Неприятно осознал, что лицо до неприличия заросло густой бородой. Умылся, почистил зубы и критично осмотрел себя в зеркале.

— Нет, так не пойдёт, — подумал вслух. И на скорую руку довёл бороду до состояния аккуратной бородки, которую носил ранее. Мастер всегда говорил: не можешь следить за ней — не отращивай.

Обратно в гостиную он вышел, чувствуя себя куда приличнее. На диване уже ждала Альда. Только сейчас Квай-Гон, наконец, присмотрелся к ней. Она выросла, что логично. И расцвела в ту красоту, которую ей многие пророчили в детстве, что тоже логично. А вот отсутствие падаванской косички его удивило. Что в таком случае надо говорить? Как ты выросла? Или просто нужно сказать «поздравляю»?

Она качнула головой в сторону термоса, пахнущего кафом, и хлопковой сумки, откуда выглядывали пластиковые чашки и какие-то печенья, которых Квай-Гон не помнил.

— Пойдём в Сад? — предложила, избавляя его от мучительного выбора вежливых реплик. — Там сейчас никого, а я знаю одно очень хорошее толстое раскидистое дерево. Посидим, попьём.

Квай-Гон давно не вылезал наружу через собственное окно, но ему понравилось. Они углубились в темноту Сада. Альда шла впереди с сумкой и термосом наперевес, и огоньки светлячков отливали от её волос благородным золотом. Пахло влажной землёй, росой и пионами. Живая Сила, адептом которой был Квай-Гон, радостно и тихо приветствовала своего блудного сына сонным умиротворением, пачкая его штаны высокой травой, падая листьями в его длинные волосы.

Когда они устроились на высокой ветви потолще, откуда были видны и пруд, и светлячки, и спящие цветы, когда был разлит по чашкам каф с молоком, когда Квай-Гон с удовлетворением выпил треть в уютном молчании, Альда наконец заговорила:

— Извини за регулярное вторжение на твою территорию, — она смотрела куда-то вдаль. — Но я не могла тебя так просто оставить. И Мастер очень волнуется. Он не может пока вернуться в Храм, без него Пацифисты и Настоящие Мандалорцы никогда не договорятся о сотрудничестве, а Фетт доверяет только ему и мне. Так что…

Она неловко пожала плечами.

— Будет нужно, мы с ним поменяемся местами. Ты только намекни чуть заранее, ладно? Всё-таки трое суток полёта.

— Я не настолько беспомощен, — резкость собственного голоса удивила самого Квай-Гона.

— Дело не в этом, — Альда обернулась на него. Пронзительный взгляд голубых глаз, казалось, смотрел в самую душу. Квай-Гон, почувствовав себя нагим, невольно поёжился. — Мы, считай, незнакомы. Я к тому, что если тебе захочется поговорить с Мастером или просто побыть с ним, он будет только рад.

Квай-Гон поджал губы.

— Пока не нужно, — наконец проговорил, отворачиваясь от неё.

— Он тебя любит.

— Я знаю, — тяжёлый вздох. — Просто… не сейчас.

— Ладно, — она пожала плечами.

— И всё? Просто «ладно»? Не будешь меня переубеждать?

— Нет, а зачем? Всё равно поступишь по-своему. А я тебе не мать, не дочь, не Мастер и не падаван, чтобы указывать.

— Но друг, — слабо улыбнулся Квай-Гон.

— Вот поэтому могу только мягко предложить совет со своей стороны, — долгую паузу спустя ответила Альда, — и ничего больше.

Какое-то время молчали.

— Если тебе интересно моё мнение, — снова заговорила она, — то ты ни в чём не виноват. Я предупреждала Ксанатоса много лет назад, когда мы были детьми. Он не послушал. А ты, я знаю, сделал для него всё, что мог. Некоторые просто… не хотят спасения. Может, потому что не видят своих ошибок, своих грехов. Может, потому что ставят себя выше него. А может, потому что понимают, но всё равно не хотят.

— А может, я недостаточно любил его, — в горле предательски зачесалось, и Квай-Гон отхлебнул из чашки.

Альда печально покачала головой:

— Может, он принимал твою любовь как должное, и жаждал другой любви, с лаврами и почестями.

— Может быть. Я думал об этом. Впрочем, что самое ужасное… вряд ли я когда-нибудь перестану его любить.

— Скорее всего, — вместо ложных утешений честный ответ. — Но однажды ты научишься с этим жить. И тебя полюбят, и ты полюбишь.

— Не знаю, — он сардонически улыбнулся сам себе, — есть ли за что.

— Есть, есть, — Альда неловко похлопала его по плечу. — Ты не храпишь, например.

Квай-Гон издал невольный смешок.

— Правда? — спросил; лукавые огоньки заплясали в его глазах. — Что же, это… очень важное качество. А наш старый Мастер? Ну-ка?

— Посапывает, но я тебе этого не говорила, — заговорщическим шёпотом поделилась Альда.

— Сохраню эту тайну даже под пытками, — очень серьёзно ответил Квай-Гон.

— Вот видишь! Есть ведь за что любить. Кстати… дня через два в Храм возвращается Раэль. Раз уж ты стал пободрее, заранее предупреждаю.

— Плохо, — деланно вздохнул Квай-Гон. — Опять пить.

— Могу потом утром опохмелить вас.

— О, нет, ты будешь пить с нами. Не бросай меня с ним. Раэль пьёт, как чёрт, а потом уходит к проституткам. Что печально, меня он утаскивает с собой. Я буду не в настроении пить чай с сутенёрами, пока Раэль бьёт собственные рекорды.

— Я к проституткам не пойду, — категорически заявила Альда. — Мне-то туда зачем?

— Вот и я о том же, — кивнул Квай-Гон и поднял чашку, чтобы пригубить ещё.

— А вообще ты мне напомнил один анекдот. Как-то шёл Штирлиц по лесу и напоролся на сук. — Пауза. — Суки разбежались.

Квай-Гон поперхнулся от собственного смеха и громко закашлялся.

— Кто, — еле выдавил из себя, — кто такой Штирлиц?

— Джедай, полагаю, — беспечно отозвалась Альда, поболтав ногами. — Я его лично не встречала, разумеется. Гениальных масштабов личности человек, знаешь ли. Про него много ходит баек и легенд.

— Ну-ка?

— Ну как же! Например, Штирлиц залез на телеграфный столб и, чтобы не привлекать внимания прохожих, развернул газету.

— Это я, — очень серьёзно ответил Квай-Гон, предательски улыбаясь во все щёки. — Никому не говори, но это всегда работает.

Альда с сомнением на него покосилась.

— Честно, — подмигнул Квай-Гон.

До рассвета он ещё многое успел узнать про загадочного Штирлица; действительно джедай гениальных масштабов личности. За весёлым разговором он даже, сам того не заметив, поел вкусного печенья. А когда термос опустел, рассвело, и цветы открыли свои нежные бутоны.

Когда они вернулись в Храм, стоя в дверях, Квай-Гон вдруг замешкался. Альда тоже остановилась и смерила его удивлённым взглядом.

— Что-то на дереве забыли?

Нет, хотел сказать Квай-Гон, не забыли, но…

А, подумал, к чёрту.

Широкий шаг, раскинуть руки, порывисто обнять.