Кержак

Глава 2

Очнулся Иван от того, что ему было холодно. Не так, как прошлой зимой, когда балок выморозило из-за сдохшей газовой печки. Криворукие обитатели умудрились выстудить домик в надежде, что кто-нибудь поможет. Тогда вообще вахта была дурацкая — завербовались новенькие, ничего толком не умеющие. И печку эту, несчастную, никак подшаманить не могли, только хороводы вокруг водили. Иван тогда час убил, периодически отогревая задубевшие руки над паяльной лампой. Но — оживил. И когда стоял рядом, оттаивая после работы, понял, насколько промерз на ветру.

Сейчас же холод был другой — мокрый, стылый, затхлый. Будто в старый погреб дверь приоткрыл — и на тебя накатило кислятиной вперемешку с запахом обледеневших стен.

Приоткрыв глаза, мужчина поворочался, затем попробовал сесть. Со второй попытки получилось, хотя руками пришлось вцепиться в железную столешницу — в голове неприятно зазвенело и тело повело в сторону. Но — вроде утвердился. Заодно в себя худо-бедно пришел.

На потолке мутная плоская светящаяся панель. Пустая комната — где-то пять на пять метров. Облицовка из серых железных плит в потеках ржавчины. В стене — овальная закрытая дверь. Напротив нее стол, похожий на прозекторский. Даже стоки есть под «продукты жизнедеятельности». И вот этот дурацкий стол — он холодный. Да и в комнате не май месяц, почти дышится. А Иван — в одних кальсонах с начесом. Хорошо еще, что прикупил и специально утром надел, чтобы вечером время не терять в бытовке на переодевание. Автобус с базы ждать на улице, поэтому заранее чуть утеплился.

Посмотрев вокруг, нашел сваленные в угол остальные вещи. От них чуть тянуло гарью. А на руках — мелкие шрамы, будто окалиной приложило. И голове неуютно.

Ощупав бритый череп, Иван пригорюнился. Нет, когда в поездку, он обязательно стригся, но не столь радикально. Хорошо еще, что неизвестные доброжелатели бороду и усы не тронули. В остальном — загривок выскоблили, в одиночке заперли и где шляются — одному черту известно.

Вздохнув, Осокин аккуратно слез со стола и пошел одеваться. Каждую вещь аккуратно встряхивал, разглядывал множество новых дыр и подпалин. Любимую штормовку, в которой сидел в погрузчике, так вообще проще было на тряпье пустить — вся изжеванная, грязная и по спине будто табун вражеской конницы пробежал — натоптали от души. Когда последней натянул вязаную шапочку, за спиной протяжно заскрипело и в комнату вошли двое мужчин, лет под сорок. Оба в бурых латаных комбинезонах, грубых облупленных ботинках и со следами похмелья на лицах. Или может — не похмелья, но рожи мятые и неприятные. Не вызывающие никакого доверия. Причем тот, что слева, хотя бы пытался бриться, а вот правый походил на крысу после болезни — весь в клочьях щетины, на голове остатки шевелюры и какой-то дерганный. Иван для себя первого назвал Пижоном, а второго Лепрой. Настолько ему худой и перекошенный на один бок мужик не понравился.

— Я не понял, — притормозил у входа Пижон, — этот что здесь делает?

— Ну, я приказал сюда перенести, чтобы вопросы задать.

— Сюда? Значит, половину груза вышибло в коридоры, откуда шваль растащила наш товар по всему сектору, а ты спасаешь дикаря? Не ожидал.

— Должны же мы понять, что произошло.

— Какая разница? Даже если базовая станция работает, с нашей стороны ретранслятор выжгло вместе с техническим персоналом. Все, лафа закончилась. И лучше бы ты собрал жопу в кучу и хотя бы часть коробок вернул до того, как концов не найдем. А не таскал в изолятор отребье.

Поняв, что парочка будет препираться еще долго, Осокин аккуратно поинтересовался:

— Уважаемые, а можно мне в двух словах разжевать, что стряслось? А то я после смены как-то не очень все это понимаю.

Сказал и замолчал. Потому что выдал фразу на автопилоте, но русским языком и рядом не пахло. Ощущение — будто прокрякал что-то на китайском, с их подвываниями. Только вот «китаец» явно простудился, поэтому на высоких нотах хрипел, а на низких гундел. Дикое ощущение, будто по носоглотке рашпилем прошлись.

— Он еще и говорит на общем? — выпучился Пижон. Его напарник сделал осторожный шажочек назад и забубнил в оправдание:

— Я же объясняю, надо понять, что и как. Вот я ему в воткнул «маму» со всем барахлом, что в самом начале собирали для чужаков. Там и языковой пакет был.

Подойдя к гостю, Пижон попросил:

— Повернись. Медленно, без резких движений… Вижу. Да…

Сгорбившись, встал рядом с Иваном, постукивая костяшками пальцев по глухо загудевшей столешнице:

— Значит, ты воткнул ему гелевую матрицу транслятора, которую нам дали на время под проект. Которую нам надо было отдать, как закончим основные поставки. С расширенной базой, ценой под двадцать тысяч кредитов и людьми, кто потребует вернуть в любом случае их имущество… Я правильно тебя понял?

— Расспросим и выдернем, в чем проблемы?

— Проблемы?.. Проблемы в том, что ты идиот… А я еще удивлялся, чего это Жорри на радостях надрался, как услышал, что мы стали напарниками. Он еще орал тогда в баре, что пальцем меня не тронет, я сам сверну шею, без посторонней помощи… Проблема в том, что «мама» устанавливается на всю жизнь, переходит в разряд постоянного симбиота и прорастает в затылочную долю, мозжечок и продолговатый мозг. Это не слотовые базы, которые можно тасовать на посадочных местах. Это — навсегда. И теперь двадцать штук воткнуты в бедолагу, который явно не блещет интеллектом…

— Но, я не думал… Ведь всегда…

— Заткнись…

Пижон повернулся, посмотрел на Ивана и грустно покачал головой. Взгляд у него при этом был очень неприятный. Нет, мужик не корчил гримасы, не хмурил брови, просто явно где-то в башке списал чужака с баланса. И смотрел как на мусор, от которого нужно избавиться. Похожий взгляд Осокин один раз видел у человека, приезжавшего по делам на буровую в тайге. Как шептались, тот худой старик контролировал почти всех нелегальные золотые прииски по району. И мог пустить под нож любого, кто ему не понравился.

— Значит, информация… Кто ты и чем занимался?

— Вахтовик. Половину месяца работал на базе, половину отдыхал.

— Что делал?

— Железо разбирали под переплавку, потом еду и одежду в коробках складировали.

— Что еще?

— Только это. Говорили, что с отобранного металлолома золото добывали. Но я в этом не участвовал.