Страница 53 из 114

Клоха

Зайцева Елена Анатольевна

Разумеется, он этого не хотел, разумеется, это получилось случайно. Глупо получилось... Выпив чуть больше полкружечки вина, принесённого именинницей, Николай Алексеевич почувствовал себя необыкновенно легко. И ужасная Гарифовна показалась ему не такой уж... ужжжасной. Её стало жжжаль. Как-то легко жаль - как в песнях. И вообще, всё в Николае Алексеевиче как-то пело, жужжало, свет лился в окна такими толстыми, насыщенными лучами, что можно было смотреть и смотреть... Поедать глазами! Это был просто какой-то... световой жир. И вот бы это написать!.. И тут Николаю Алексеевичу стало интересно: неужели, дай Фаскиной кисть, она бы и сейчас какой-нибудь вазон изобразила?..

Об этом он её и спросил.

А оказалось - оскорбил.

Он, конечно, извинился, но, конечно, только на следующий день, когда уже - конечно! - было поздно. И они стали открытыми врагами. Вернее, Фаскина стала. Николаю Алексеевичу, человеку по природе мирному, всё это было трудно и неприятно. Его бы в это и не втянули - Бердников был согласен на любой график, на любой расклад чего угодно - но Галина Гарифовна пошла войной на импрессионистов. Где-то на задворках сознания Николай Алексеевич отметил, что хоть это характеризует её как человека неглупого... Ну, или хотя бы сообразительного. Ведь сообразила же она, что это (это и только это!) вынудит его нервничать, отвечать, - в общем, участвовать. А как не участвовать, когда дети приходили с её занятий такими... анти-импрессионистскими! То Галина Гарифовна сказала, что на природе гуляют, а не картины пишут, то заявила, что "этих Моне всё равно не пересчитаешь"...

- Что же вы, Галя, делаете! Им же историю искусства сдавать!

- Не Галя, - обрывала Фаскина.

- Что?..

- Не Галя я, говорю.

- А кто?

- Галина Гарифовна, видимо... - мстительно хмыкала она. И такое повторялось, и повторялось, и повторялось... Николай Алексеевич стал нервным. Усталым. До него дошёл слух, что Фаскина хочет отправить его на пенсию. "Она же не директор..." - махнул рукой Бердников. Но испугался. Чем больше думал об этом, тем больше пугался. Он не хотел на пенсию. Он не чувствовал, не знал себя стариком...

Пленэры стали его отдушиной. Разумеется, он и раньше работал на открытом воздухе, любил ловить какие-то минутные отсветы, краткие природные состояния - не называя это импрессионизмом, уж тем более "моим творчеством", а так и называя, работой. Теперь это было ещё и лекарство. От того, чтобы совсем не издёргаться, не лечь костьми на этой глупой войне.

Как ни странно, были во всём этом и какие-то плюсы. Взбудораженные нервы Николая Алексеевича обострили его чувства ("Плохо с работой, но хорошо с работами!"). Ярче, свежее стали краски. Хотелось большего. Он мало спал. Искал и находил всё новые живописные места (чего не делал уже несколько лет, вполне благополучно располагаясь на старых). На одно из таких новых мест он и рассчитывал, отправившись в Соколовский парк...

Погода была великолепной. Может быть, жарковато, зато какой свет!

Пруда всё не было. Парк просто не мог быть таким бескрайним. Николай Алексеевич предположил, что ходит кругами, но это его не расстроило. Он только сожалел, что начинал уставать.

Однако побродив ещё немного, Бердников, к ужасу своему, заметил, что его усталость нарастает, что она нехорошая...

Дело в том, что он ("как всякий нормальный старик", беспомощно пошутил он, оказавшись впервые, года полтора назад, в неотложке) имел проблемы с сердцем. Не имел привычки о них распространяться, но проблемы - имел. И вот теперь, утомившись, - а может, от жары, а может, это были отголоски его нервотрёпки в школе, - он почувствовал давление на грудину. Как будто упёрся во что-то. Перестать бы упираться, да вот... не перестаётся, не перестаёт!..

Николай Алексеевич не боялся умереть. В 77 этого можно не бояться. 77 - хороший возраст, можно пожить, а можно и умереть. Но ему хотелось, страстно хотелось ещё поработать. Да, он не Моне, и не Мане, и не Дега - никогда не забудет, как мама коверкала - Дёга! - так вот, он не Дёга, он безнадёга. Только осознавал он это без горечи, в самом прямом простом смысле - в том, что нет на это надежд. Нет и не надо. Не считал он себя неудачником, или, как ученики бы выразились, лузером (слово-то какое глупое!). Ему нравилось - работать, писать, что-то понимать. Пожалуй, он и мог-то что-нибудь понять - по-настоящему понять - только когда работал... Признание, слава? Наверно, он мечтал об этом. Лет сорок назад. Да и не то чтобы мечтал, а ждал, что понятое им поймёт кто-то ещё, и ещё, и ещё - вот такая цепная реакция. Многие поймут и узнают - и вот это и есть, это и будет - слава... Но если бы ему уже тогда сказали: нет, не будет, - он всё равно бы занимался тем, чем занимался. Всегда.