Страница 22 из 35
– Излишний вопрос. Всегда готов. Уж не открываете ли вы новый автомобильный маршрут: София – Старая Церковь?
– Тебя шеф отпустит?
– Я замещаю главного – его вызвали в столицу, на очередную перековку. Так что нынче я сам решаю, сочинить ли очерк о дровосеках или эссе о надоях молока на высокогорных пастбищах. Когда тебя ждать?
– Выезжаю в шесть тридцать.
– В восемь ноль-ноль кофе будет на столе. Чао.
Через полтора часа бешеной автомобильной гонки Бурский позавтракал у друга, а затем оба сели в машину. Свежий осенний ветерок продувал насквозь, пришлось включить печку. Когда тронулись в путь, Лилков закурил и, подняв воротник плаща, сказал:
– Я решил взять у тебя интервью. Ты не против? Бурский пожал плечами.
– Вероятно, тебе известен один из принципов журналистики: ненаписанные материалы не публикуются, неопубликованные – не оплачиваются. Записывать тебя я не буду, печатать – тоже. Как видишь, интервью вполне бескорыстное.
– Вопрошай, – разрешил майор.
– Вопрос первый. Ты давно уже кандидат юридических наук, это дает тебе большие возможности развернуться в жизни. Почему ты ими не пользуешься?
– Пользоваться?
– Я в хорошем значении! Ты мог бы работать в НИИ. Или стать судьей, прокурором. Работенка культурная, всеми опять же уважаемая… А то, чем занимаешься ты, не только не уважают, но даже и побаиваются.
– Ты ведь, Пухи, сам как-то мне объяснял, в чем разница между автором и редактором. «Кто может – пишет. Кто не умеет – редактирует». Я ничего не спутал?
– Ты конец позабыл! Конец – такой: «А кто и редактировать не способен, сочиняет критические статьи. И уж на самом последнем месте – преподающие литературу».
– Ну, у нас – нечто подобное: одни (первые!) раскрывают обстоятельства преступления, отвечают на классических семь вопросов: что, где, когда, кто, почему, каким способом и, наконец, с чьей помощью. А после них другие – вторые, третьи, четвертые и прочие – оформляют, предлагают, обвиняют, решают, исполняют, судят, милуют и все такое прочее! И все это в зависимости от деятельности первых. Да, я хочу быть среди первых! Среди тех, кто раскрывает преступления, кто решает логические задачи, подбрасываемые жизнью.
– Да все мы ежедневно решаем задачи, подбрасываемые житьем-бытьем, – возразил Пухи.
– Ладно, можно сказать и поскромней – преступником.
– Логические задачи… Ты что, в шахматы играешь с твоими… э… клиентами?
– Шахматы не шахматы, а сложностей у нас под завязку: и логических рассуждений, и необходимости предвидеть ходы противника. Во-первых, противник не всегда играет белыми, во-вторых, в этой игре нет правил, вообще никаких, и каждая фигура ходит туда, куда ей заблагорассудится… Я начинал с ненависти, с чувства мести. Мы с тобой уже знали друг друга, когда чьи-то разнузданные сыночки изнасиловали подругу моего брата. И он, понимая, что не сумеет разоблачить и наказать их, покончил с собой. Ему было восемнадцать… Но я жив. И хорошо, что я – жив. Иначе сколько негодяев гуляли бы сейчас на свободе, а не сидели в тюрьме!
– И до сих пор – ненависть и месть?
– Говорю же: с этого я начинал. Теперь поутихло. На смену ненависти пришло интеллектуальное отношение к социальной гигиене, к профилактике. Порою и жалость испытываю к преступникам, особенно когда судьба – наследственная предопределенность, социальные условия – была к ним жестока… И тогда я думаю: ведь если бы я оказался в таких же генетических и социальных условиях, а он – в моих, ведь я бы… я был бы преступником, а он бы меня преследовал, наказывал. Но такое приходит в голову редко. Обычно я смотрю на преступление как на болезнь, а себя ощущаю кем-то вроде хирурга. Или вот еще сравнение – тараканы: они не виноваты, что родились тараканами, но мы-то их истребляем!
– Только тогда, когда они начинают нас одолевать, правда?.. И последний вопрос интервью: были в твоей жизни выдающиеся события?
– Только одно, в самом начале, при рождении – первого июля тысяча девятьсот пятьдесят первого года. Пояснять надо?
– А что пояснять? Дата как дата…
– Нет, брат, это первый день второй половины первого года второй половины нашего столетия.
– Мать честная. Как ты этакое придумал?
– Не придумал. Вычислил, борзописец.
– Ох, не завидую я твоим противникам по игре.
Машину оставили перед отелем-рестораном «Горицвет» и, не заходя туда, отправились к сторожу. Дома была только Пенка. Оказывается, Иван пошел звонить в Софию. Пенка указала им конфискованную дачу, где нижний этаж приспособили под почту и даже табличку повесили «Почта – Телефон – Продажа газет и журналов». Сезон кончился, и почтовый начальник отправился в лес на заготовку дров.
На подходе к почте они увидели Ивана, который кинулся им навстречу с радостным воплем:
– Да я ж вам, вам собираюсь звонить!
– Насчет чего? – спросил Лилков.
– Как насчет чего?.. На дачу кто-то залез. К господину Бангееву!
– Ты кого-то видел? – спросил Бурский.
– Да нет, только свет горит – люстра в большой комнате, ну и видно сквозь щели в ставнях.
– Может, это мы забыли выключить?
– Выключили, я помню. Опять же замок на кухне сорван.
– Надо спешить, – сказал Бурский, обернувшись к Лилкову. – Не нравятся мне люстры, которые светятся среди бела дня.
Подойдя к даче, решили поначалу разведать обстановку. Дверь, выходящая на террасу, была закрыта, а та, что вела в кухню, приотворилась – замок с нее вообще исчез.
– Пухи, иди понаблюдай за террасой, – распорядился Бурский. – Только к двери близко не подходи.
– А если из нее кто выскочит?
– Зови меня. – «Вот промашка – приехал один из Софии…» – подумал Бурский. – Иван, зайди с противоположной стороны. Если что не так, тоже меня зови.
Он достал пистолет, спустил предохранитель и осторожно переступил порог. Лампочка здесь тоже светилась, но все было так, как они оставили после обыска…
Нет, не все: на столе стояла большая красная сумка.
Тишина абсолютная. Бурскому показалось смешным стоять так, судорожно сжимая пистолет, и он уже хотел сунуть его в кобуру под мышку, но вдруг услыхал тихий стон – даже не стон, а сдавленное, еле слышное хрипение. Он прислушался. Хрипение повторилось. Тогда он, рванув на себя дверь, которая распахнулась бесшумно, с пистолетом на изготовку шагнул в гостиную. Свет большой пятирожковой люстры поначалу ослепил, и Бурский не сразу увидел фигуру в кресле.
Мужчина – крупный, очень смуглый (должно быть, Нанай Маро, хоть Бурский никогда его и не видел) – снова всхрапнул. Казалось, он разглядывал незваного гостя желтыми своими глазами из-под полуопущенных век… Но нет, он спал.
Бурский не решался приблизиться. Опасаясь ловушки, так же бесшумно отступил в кухню.
В течение около получаса они втроем успели обшарить всю дачу. На втором этаже, в спальне, обнаружили еще одну сумку, желто-коричневую. И здесь светился абажур-бра над кроватью.
Вернулись в гостиную. Неизвестный так и не переменил положения в кресле. Рассмотрев его вблизи, более внимательно, обнаружили, что он без сознания. Вся правая половина его тела будто задеревенела. Инсульт (а это, наверное, инсульт) застал его, похоже, с рюмкой в руке – рюмка упала на ковер и потому не разбилась. На столе стояли тарелки с нарезанной дорогой колбасой двух сортов, хлеб, черная икра, мешочек с соленым миндалем, бутылка «Преслава».
Нанай Маро время от времени всхрапывал, бессмысленно глядя перед собой.
– Эй, Насуфов! Насуфов! Что с тобой? – окликнул Бурский, склонившись к его уху.
Дрожь пробежала по телу, что-то заклокотало в горле гиганта.
Лишь теперь майор заметил на его руке злополучные часы Кандиларова.
Пересилив отвращение, Бурский попробовал закрыть Насуфову глаза, но они тут же открылись. Нет, такое не сыграешь. Действительно похоже на инсульт.
После некоторых колебаний, оставив пистолет Лилкову со всевозможными оговорками и наставлениями, обидевшими Пухи («Да ты что, забыл, я же служил в полковой разведке!»), Бурский с Иваном отправился на почту, где на удивление быстро удалось связаться со столицей. Полковник был на месте и пообещал выслать команду. Потом вдруг, забеспокоившись, решил сам ее возглавить, а майору наказал ничего до его приезда не предпринимать.