Страница 12 из 35
Когда они остались втроем, Шатев и Тодорчев попытались было высказаться, но Бурский, разглядывая предсмертное послание, попросил их помолчать. Молчали они недолго.
– Да что ты уставился на нее? – воскликнул капитан. – Смотришь, как штангист на штангу, когда не хватает духу к ней подойти. А бумажка-то легче перышка!..
– Легче-то легче, однако в ней, может быть, развязка всего следствия. Так что спокойно, други.
– Это ты себе скажи, Траян. Мы нервничаем, но и твое состояние не лучше. Подумай вот о чем: прежде чем приступить к разгадыванию этого кроссворда, пораскинь умом, стоит ли вообще его разгадывать.
– Что значит – стоит ли?
– Допустим, это писал сам Кандиларов, только когда? Может, в прошлом году, скажем, на экскурсии в Люлине. Написал, сунул в кармашек – и забыл про бумажку. Возможно такое?
– Может, да, а может, и нет…
– И еще. Вдруг нам снова подсовывают «липу» вроде тех открыточек?
– Как же, по-твоему, быть? Бросить записку в урну?
– Ни в коем случае. Но имей в виду: штанга, на которую ты уставился, может оказаться внутри пустой – как гири, которыми манипулирует клоун в цирке.
– А если нет? Для начала давай примем к действию рабочую гипотезу: что писал записку сам Кандиларов, что было это не в прошлом году на экскурсии в Люлин, а сравнительно недавно, во время нынешнего отпуска. Тогда первый вопрос, требующий ответа, таков: что означают цифры четырнадцать-девятнадцать-пятьдесят восемь?
– Номер телефона? – предположил Тодорчев.
– Ты знаешь в Болгарии хоть один, начинающийся с единицы? – возразил Шатев. – Разве только в справочных.
– Верно, – согласился стажер. Подумав, он добавил: – А может быть, это дата? Четырнадцатое число, девятнадцать часов, пятьдесят восемь минут…
– Гляди-ка, что-то уже проблескивает, – заметил Шатев. – И логично, и с текстом стыкуется.
– Не совсем. Если четырнадцать – дата, то какого месяца? – возразил Бурский. Для сентября рано: попрощался с женой шестнадцатого. А четырнадцатого октября он вообще не дождался – это ведь вчерашнее число!
– Тогда, – предложил парень, – может быть и такое прочтение: четырнадцать часов девятнадцать минут пятьдесят восемь секунд. И секунды проставлены, по-моему, неспроста!
– Версия принята, – одобрил Бурский. – Число пятьдесят восемь не может здесь означать, к примеру, минут. Ибо за одну минуту вертолет пролетает не меньше трех километров. Разве это точность? Если же указаны секунды, тогда отклонение может быть небольшим – всего десяток метров.
– Но как умудрился Кандиларов определить время до секунды, когда у него не было часов?
– Это в пещере его нашли без часов. А вертолет он засек с часами на руке. Впрочем, надо проверить это обстоятельство. Спросим у жены, какие часы у него были.
– Дальше, – продолжал Шатев, – переходим к слову «точно». Относится оно ко времени – или к вертолету? То есть, что пролетел он не в стороне, а «точно над нами», то есть в зените…
– Можно отнести и к тому, и к другому.
– Теперь – главное, – сказал Шатев. – Почему он сообщил часы, минуты, секунды, но позабыл указать дату? От шестнадцатого сентября до первых дней октября – время немалое. Знать бы эту дату… – Капитан что-то пометил в своем блокноте.
– Да, жалко, – вздохнул стажер.
Бурский слушал, стараясь по возможности воздерживаться от замечаний. Своими соображениями делиться не спешил.
– Перейдем к словам «над нами». Заметь, не «надо мной». Значит, в том месте, над которым пролетел вертолет, Кандиларов был не один.
– Ничего удивительного! – встрепенулся Тодорчев. – Его наверняка заманили в ловушку хитростью либо силой, а потом ограбили и убили. И естественно, что рядом с ним были преступники.
– Всяко бывает, но в данном случае я с тобой согласен, парень, – сказал Шатев. – Написанное позволяет думать именно так. Но вот что хотел сказать Кандиларов, зашифровывая свое послание? Кому оно предназначено? Почему спрятано в потайном кармашке?
– Он правильно поступил, что спрятал, – сказал Бурский. – Иначе записка не попала бы к нам… И все равно все неясно: ни где он находился, ни с кем.
– Сам факт, что появление вертолета отмечено с точностью до секунды, достаточно красноречив, – продолжал Шатев. – Ясно, что писал он не в людном месте, не в большом городе, не рядом с аэродромом, где вертолеты появляются часто. Для писавшего это было уникальным событием, и он счел необходимым зафиксировать его с точностью до секунды. Для каких целей? По-моему, чтобы точное время согласовать, допустим… да, с собственным местонахождением. Стало быть, он не знал, где находится. Не знал!
– В наше время можно не знать, где находишься? – удивился стажер. – Что ж ему, как в сказке о злых разбойниках, завязали глаза и уволокли за тридевять земель?
– Не знаю, не знаю… разбойников и сейчас полно. Для меня сейчас важно другое. Кто ответит: для кого предназначалась записка? Допустим, для себя – чтобы не позабыть время. А день он, предположим, запомнил и потому не счел нужным отметить. Иное дело, если это послание адресовано, например, милиции, нам. Тогда логично было бы вписать дату и другие необходимые для сыска подробности: кто рядом (если он знает, кто), чего они хотят от него…
– Да, логично, – оживился Бурский, – но лишь в том случае, если он сам мог действовать логично, если располагал временем. А если боялся, что бумажку найдут – и уловка раскроется? Здесь же – «пролетел вертолет», обычное замечание, только и всего.
– Интересно, – сказал Тодорчев, – что ее все же нашли. Неужели никто до товарища Пырванова ее не видел? Или не придал значения? Вроде бы и местная милиция обыскивала, и товарищ… – Стажер запнулся и, взглянув на Шатева, покраснел.
– Да проверял, проверял и я вроде бы кармашек, – развел тот руками. – Но с Минчо Пырвановым не потягаешься. Да, бумажка… Не думаю, чтобы преступники оставили ее умышленно, ведь все остальное они забрали. Как-никак, в ней есть попытка навести нас на место, где находился Кандиларов.
– Какая попытка? – изумился Бурский. – Что где-то когда-то какой-то вертолет пролетел над каким-то местом ровно в четырнадцать часов девятнадцать минут пятьдесят восемь секунд? И это – информация?
– Э-э, не такая уж и бедная информация! – возразил Шатев. – Во-первых, почему «где-то»? Известно, что Кандиларов выехал шестнадцатого сентября из Софии, тело обнаружили десятого октября – максимум через десять дней после смерти, в пещере. Значит, записку он мог написать в интервале не более двух недель, во второй половине сентября. И всего вероятней, не так уж далеко от пещеры. Мы уже согласились, что вряд ли его увезли из Видина или Толбухина, скорее всего – откуда-то неподалеку, из Родоп. Больших городов там нет, и мы можем проверить, где именно летали тогда вертолеты. Нет, положение не безнадежное.
– Что значит проверить? – спросил Бурский, но смутная догадка уже осенила и его.
– Слава богу, у нас еще нет частных вертолетов, а организации, которые ими располагают, можно по пальцам перечесть: военные, мы, аэрофлот и – не знаю, может, министерство здравоохранения. Вот и надо проверить, какие вертолеты барражировали во второй половине сентября над Родопами. Начнем с Родоп, а дальше посмотрим. Надеюсь, путевые листы они заполняют не хуже, чем мы – свои протоколы.
– А если вертолетов окажется много? – спросил стажер.
– Так уж и много! Не тысячи и не сотни. Два-три, откуда им взяться больше? Проверим все. Может, счастье нам улыбнется, и окажется всего один.
– Или ни одного, – глубокомысленно заметил Тодорчев.
– Легких путей в нашем деле не бывает, – осадил его Шатев. – Итак, мы единодушны: попытка не пытка.
– Да, займемся вертолетами, – заключил Бурский. – Естественно, при содействии полковника. Ты, Ники, нанеси еще один визит Кандиларовой. Спроси, что обыкновенно носил в карманах ее муж, какой марки были у него часы. А Петко остается в кабинете, для связи. В одиночестве хорошо думается, парень. Глядишь, и придумаешь кое-что.