The Fallout (ЛП)

Он перекатывает их так, что теперь Гермиона упирается коленями в матрас, а не впивается пятками в его поясницу. Оставаясь неизменно страстным и активным, Малфой подвержен перепадам настроения во время секса. Иногда он так требователен и груб, что почти пугает Гермиону своим взглядом. А порой нетороплив, нежен и едва смотрит ей в глаза. Ей нравятся оба эти варианта, как и все остальные, но есть кое-что, что она обожает. Например, его мальчишескую улыбку, которую она видит только в таких ситуациях.

Сконцентрировавшись, она начинает яростно двигаться, его ладони повсюду, словно, восполняя недостаток размера, они стараются обхватить каждый сантиметр её тела. Гермиона смотрит Малфою в глаза, замечая, как по мере приближения оргазма темнеет радужка, и её дыхание превращается во всхлипы и стоны. Он стискивает её бедра, насаживает на себя, и она откидывает голову назад: комната растворяется, а тугая пружина внутри распрямляется. Гермиона проталкивает воздух в горло и грудь и стонет сквозь стиснутые зубы, едва не забывая о необходимости соблюдать тишину.

Когда ей было тринадцать лет, её унесло в океан: она оказалась между приливной волной и низовым течением. Её швыряло и крутило до тех пор, пока она не утратила способность ориентироваться, и не осталось ничего, кроме бесконечной воды и жжения в лёгких. В эту секунду она чувствует себя очень похоже, только нет отчаянной жажды кислорода или попыток освободиться. Она позволяет эмоциям подхватить себя, завладеть собой. Гермиону должно пугать то, как легко она сдаётся, но это гораздо лучше, чем необходимость беспокоиться о выражении собственного лица, о малфоевских мыслях, об опасности за дверью или о том, что поддерживает её на плаву, вместо того чтобы утопить.

Драко снова меняет их местами, она хватает ртом воздух и открывает глаза, встречаясь с ним взглядом. Он целует её, быстро и требовательно, и отодвигается в сторону, касаясь её щеки своей. Гермиона опять стискивает его ногами, дрожащими пальцами зарывается в его шевелюру. Сила его толчков такова, что её голова сползает с края матраса; Гермиона цепляется за Драко — а в следующую секунду его накрывает та же волна.

Гермиона ведёт рукой по его спине, целует его в ухо, и он, наконец, сдавленно выдыхает. Отмирает, обмякает, и она опускает веки и запутывается пальцами в его волосах.

— Мне нравится синий цвет, — хрипит она, кивая головой. Он усмехается и крепче обхватывает её рукой.

День: 1523; Время: 11

Завернувшись в белую в синих пятнах простынь, Гермиона красит последнюю стену в комнате, пока Драко, голый, лежит на кровати, наблюдая за её работой. Их тела оставили на стене настоящие наскальные рисунки: большая смазанная клякса, полосы, где её голова растирала краску, отпечатки ладоней — его, побольше, поверх её собственных. Гермиона их не закрашивает. Она не знает почему, а Малфой хранит молчание. «Подождём, пока высохнет», — предлагает она, и он пожимает плечами.

День: 1523; Время: 13

— Ты оставляешь меня с ними одного? — шепчет Гарри, и тут же раздаётся хор обиженных голосов.

— Не сомневаюсь, что увижу тебя через пару дней.

— Я больше боюсь за себя, — снова шепчет он, авроры смеются, но Гермиона знает: это ложь.

— Я буду в порядке. Я всегда в порядке.

Драко фыркает, и она недовольно на него косится.

— Ты сюда вернёшься? — спрашивает Элисон, с сомнением оглядывая набитую парнями комнату.

— Ты же знаешь: всегда можно поболтать с Адамом, как с настоящей подружкой, — Жабьен пытается её утешить, но в благодарность удостаивается щипка за руку.

Приняв душ — долгий и тщательный, — она извинилась перед ним, но аврор лишь со смехом от неё отмахнулся. Гермиона шла за ним по пятам и распиналась, как сильно она ценит его старания, его поступки, и… он попросил её успокоиться, заявив, что всё пучком, и сбежал через заднюю дверь. Исходя из контекста, она предположила, что под пучком понималось «всё в порядке».

— Сомневаюсь, что вернусь. И если я вас больше не увижу, имейте в виду: я очень рада, что встретила вас. Элисон, Адам, Гарри, Джастин, — она лишь слегка морщится, — Жабьен.

— Эй, мы тоже рады.

— Было здорово…

— …и вообще.

— …прикольно.

— …мы снова увидимся.

— Его зовут Сэм.

Её взгляд возвращается обратно к Гарри, и её вежливая улыбка пропадает.

— Что?

В комнате воцаряется тишина, и она замечает, как напрягся Драко, изучающий содержимое холодильника.

— Он не Джастин. Его зовут Сэм.

— Ой, — сердце ухает, в груди зарождается холодное покалывание. Она чувствует, как краска заливает лицо, и, переплетя пальцы, переводит глаза на Дж… Сэма.

— Прости, пожалуйста.

Гермиона не может поверить, что всё это время звала его Джастином. И он ни разу её не исправил. Ни Элисон, ни Жабьен, ни Драко. Наверное, она ещё при ком-то так его называла. Наверняка они решили, что Гермиона чокнутая или что-то в этом духе. А по какой ещё причине они не посчитали нужным её поправить?

— Невелика важность, — Сэм пожимает плечами и улыбается. — Мне всё равно имя «Джастин» понравилось больше, чем «Сэм».

Гарри слабо ей улыбается и притягивает подругу в объятия.

— Он тоже напоминает мне Джастина, — шепчет он. — Береги себя.

Гермиона не собиралась от этих слов настолько резко втягивать в лёгкие воздух, но так уж вышло, и она закашливается у него на плече. Всё дело в улыбке. Ощущение лёгкости, добрые глаза, и, может быть, она сходит с ума. Совсем чуть-чуть. Может быть, постоянная неуверенность в том, что случится завтра, заставляет её искать нечто знакомое и именовать окружающее так, как она привыкла. Может быть, она просто по нему скучает, и невозможно отдавать себе полный отчёт в том, что ты называешь человека именем своего погибшего друга. А может быть, это нормально.

Вовсе нет, потому что все пялятся на неё, делают какие-то выводы, и Гермиона помимо смущения испытывает злость. Никто её не поправил, и она невольно продемонстрировала свою слабость. Обнажила то самое место, где хранится всё то, что причиняет ей боль и что она пытается укрыть от войны. То место, что есть у каждого человека: ведь у всякого существует та боль, которую мы оставляем для себя… враг, знающий нашу душу, но не наше имя; то, что невозможно высвободить, ведь если ты не справишься с этим первым, оно тебя уничтожит.

Она сердито смаргивает пелену с глаз, трижды хлопает Гарри по спине и отстраняется.

— Что ж, скоро увидимся.

Гарри выглядит смущённым, и что-то ещё проскальзывает по его лицу, но Гермиона слишком быстро отводит взгляд. Она кивает всей команде и идёт обратно в их с Драко спальню, ноги переставляются тяжело, а жжение в груди не спешит никуда пропадать. «Птицы поют, дили-дили, пчёлы жужжат», — бормочет Гермиона. Наверняка этим вечером или утром она отправится на операцию. И сейчас нельзя думать ни о чём другом.

Она надевает чехол, всовывает в него палочку, проводит пальцами по складкам своего тёмного одеяния — чёрная мантия. Гермиона запахивает её и, заслышав звуки дождя, натягивает на голову капюшон. В Уилтшире тоже может быть дождливо, а портключ перенесёт её к воротам. Чёрные ботинки, она крепко затягивает и завязывает шнурки, эта обувь, как обычно, настраивает её на нужный лад.

Гермиона снова проверяет карманы, чувствуя в левом абрис монеты, а в правом — письма. Официальный приказ засунут в мантию, его она предъявит аврорам на входе. Гермиона подхватывает свой сундук и тащит его на середину комнаты, вытаскивает из кармана свёрток.

— Ничего не забыла?

Она поднимает голову на Драко: её орденовская оранжевая повязка свисает с его пальца, он идёт прямо к ней. Она не может разобрать выражение его лица, но серые глаза не отрываются от неё.

— Странно. Она никогда раньше не спадала.

— Спадала, — Гермиона смотрит на Драко вопросительно, забирает повязку и крепко затягивает на руке. В начале войны она так туго её завязывала, что даже конечность немела. — Я помню, как ты бегала за ней перед тем, как мы обыскивали какое-то здание.