Страница 2 из 5
По этой-то причине – из-за нечеловечески острого слуха и умения отличать ложь от правды по микропаузам и колебаниям голоса, у Максима совсем не было друзей. Тяжело испытывать к кому-то симпатию, когда сперва слышишь его шушуканье, а потом видишь фальшивую улыбку и наглое враньё.
Так что бабушка не имела к его «дикости» и «неконтактности» никакого отношения. Напротив, она учила Максима относиться философски к недостаткам окружающих и говорила, что чаще всего люди лгут из-за трусости и невежества, а не от злобы или желания выгоды. Но и признавая её правоту, Максим всё-таки не понимал, почему обманщики зачастую держатся за свои выдумки, даже когда им не оставили другого выхода.
Он не всегда отличался тонким слухом. С ним начали происходить странные метаморфозы примерно в девять лет. Звуки то становились обычными, как раньше, то вдруг обрушивались безумной какофонией. Стоило прозвенеть звонку на перемену, а одноклассникам кинуться вон из класса, его барабанные перепонки начинали пульсировать от боли. Лишь спустя несколько месяцев он научился управлять открывшейся способностью и приглушать шумы, а бонусом, замечать разницу в звучании правды и вранья. Ещё через год, вконец измученный новыми способностями, Максим открыл свой секрет бабушке. Она была единственным человеком из его окружения, которого он ни разу не поймал на лжи и к тому же серьёзно отнеслась к его рассказам о приступах боли, случавшимся из-за обострившегося слуха. Родители отреагировали на его жалобы скептично и предпочли поверить врачам, заявившим, что «таким образом ребёнок пытается привлечь внимание».
После разговора с бабушкой всё встало на свои места. Та объяснила Максиму, что у людей иногда бывают необычные способности. Он, например, очень хорошо слышит и распознаёт обман; кто-то умеет так глубоко анализировать доступную информацию, что чуть ли не с первого взгляда даёт точную характеристику любому человеку; она же видит вещи, недоступные другим людям. Эмоции, скрытые помыслы, болезни… Даже магию. И всё благодаря ауре, окружающей не только живые существа и растения, но и все вещи, с которыми контактирует человек или животные.
– Так эти разноцветные разводы на твоих картинах и есть аура? – сообразил Максим.
– Именно так.
Тогда-то Люция Аркадьевна и рассказала про загадочный дом возле Свято-Троицкого монастыря. Другие люди его не замечают, ведь тот окружён магическим барьером, и за всю жизнь она знала лишь одного человека, тоже видевшего сквозь защитный полог. Свою сестру-близнеца, Владилену.
– Мать привезла нас к своей сестре в начале лета 1941 года, – рассказывала бабушка. – А сама вернулась в Ленинград. Потом… война. Уже в июле на фронте погиб отец. В сентябре началась блокада. Времена были тяжёлые, и хотя Муром находился в тылу, мы тоже не сидели без дела. Тётка работала на заводе, и мы с ней. В мае нам исполнилось по девять лет, и тётка устроила нас к себе. Работали через день. Одна на заводе, вторая по хозяйству. Редкий раз случалось, чтобы отдыхали вместе. А потом Владилена нашла этот дом. Вот уж у кого энергии хватало на всё! Когда успевала? Вернулась я вот день вечером с работы, а она шепчет мне на ухо: «Такое диво, я одна его видела, больше никто. Но мы же с тобой похожи, я точно знаю, ты тоже увидишь. Сходи». Я сходила и увидела. Помню, сестра меня долго проверяла, расспрашивала: «А какая у него крыша? А стены?» Видно, всё-таки сомневалась в своём разуме. Или думала, что я ей хочу сделать приятно. Кто же сейчас разберёт?
Люция Аркадьевна примолкла, устремив подёрнувшийся дымкой взгляд куда-то в даль, и принялась выстукивать тросточкой военный марш. Максим с минуту подождал продолжения, не выдержал и дёрнул бабушку за рукав:
– Ба! А дальше-то что?
– Дальше? – она встрепенулась и грустно посмотрела на него. – Однажды весной 1942 года у нас с Владиленой был общий выходной, и мы вместе пошли к дому. Она всегда была очень азартной, очень упрямой, очень безрассудной. Или это я трусиха? Мы поспорили, и я отказалась переступить барьер. Она же зашла в дом, и больше я её не видела. Я прождала несколько часов и вернулась к тёте. Та в мой рассказ не поверила, а я не очень-то и убеждала. В те годы я уже понимала – если человек лично не сталкивался с необъяснимым, он будет упорно отстаивать свой скепсис. Но нас-то было двое, и Владилена ушла на моих глазах, потому я ни секунды не сомневалась в собственной правоте и не считала себя умалишённой.
– Ты так и не сказала, где находится этот дом, – напомнил Максим, донельзя заинтригованный историей. Ушедшую Владилену он жалел, но лишь теоретически – лично-то её не знал. Люция Аркадьевна ответила как-то невпопад:
– И знаешь, что я поняла совсем недавно? Оказывается, этот «невидимый» полог, можно ещё и слышать!
Сначала смысл этих слов ускользнул от Максима, и он открыл рот, намереваясь повторить вопрос, но встретился с хитроватым взглядом бабули и потрясённо щёлкнул зубами.
Конечно! Он ведь столько раз туда ходил – и один, и с классом, и с родителями, и с бабушкой! И каждый раз не мог понять, откуда доносится это назойливое жужжание, похожее на многократно усиленный пчелиный рой! И каждый раз над ним посмеивались и называли шизиком или глюконутым!
– Это там, где женский монастырь, да? Возле ихней церковной школы, да?
– Там, да. – бабушка кивнула. – Хочешь, покажу, каким я его вижу?
***
Люция Аркадьевна жила за площадью Труда, на третьем этаже девятиэтажного дома, в четырёх кварталах от бронепоезда «Илья Муромец», напротив которого располагалась хрущёвка Чалеевых. Максим преодолел этот путь за несколько минут, напоследок изгваздался в луже по самое колено, остановился, чтобы отряхнуться, и наконец-то успокоился.
Бабушки дома не оказалось. Он почувствовал это, ещё поднимаясь по лестнице, но на всякий случай всё-таки вдавил звонок до упора и прислушался к гробовой тишине в квартире. Убедившись, что слух его не подвёл, спустился на этаж ниже и забрал ключи у Евдокии Филипповны, которые бабуля оставляла у подруги специально для него.
Прихожая встретила Максима множеством лиц, смотрящих на него с картин. Дома бабушка хранила работы, никогда не выставлявшиеся в галереях и недоступные случайным людям. Гостей она приглашала редко, ведь узнав себя, некоторые обижались и начинали ругаться. Так случилось с висящей напротив входа «Сплетницей» – явившаяся без приглашения соседка, оттеснила бабушку, зашла внутрь, узнала себя и закатила скандал.
Максиму эта картина нравилась. Несмотря на малоприятный сюжет, было в ней что-то притягательное, из-за чего он подолгу простаивал, глядя в лицо изображённой на переднем плане женщины. Та стояла у невысокого штакетника, мечтательно возведя глаза вверх, поставив округлый локоток на деревянную перекладину и подперев ладонью подбородок. Оранжевые пышные кудри торчали у лба как пружинки, и, убранные за уши, напоминали уши спаниеля. За спиной у неё раскинулось огромное ромашковое поле, а у ног, в просветах забора, виднелись поникшие венчики диких цветов. Вокруг темно, как от надвигающейся бури, но стоит приглядеться внимательнее и становится понятно: небо-то как раз ясное, а неприятная полупрозрачная серь, затенившая большую часть полотна, исходит от героини и сначала превращается в почти невидимых жуков, поедающих несчастные цветы, а потом в таких же малозаметных птиц, летающих над головами прохожих и оставляющих грязные кляксы на их одежде. После тщательного изучения женщина переставала казаться задумчивой и невинной, и взгляд, вернувшийся к её лицу, замечал упущенное ранее. Что глаза не просто воздеты вверх, а смотрят чуть в сторону, на идущих мимо людей, улыбка же не добродушная, а злорадная. Только пальцы, прикрывающие искривлённый рот, мешают понять это сразу.
Максим бы тоже обиделся, если бабушка изобразила бы его таким. Но та тётка, которой не понравилась картина, никаких странностей не заметила, а скандалила потому, что узнала собственное трапециевидное лицо и сочла портрет издёвкой. Только увидев другие рисунки, слегка успокоилась, но извиняться не стала, а пробурчала под нос что-то о старческой блажи, потребовала сдать денег на ремонт и удалилась, нарочно топоча как слон и напоследок громыхнув дверью.