Страница 39 из 40
XXXVII
Между тем, пока пораженный вестями Жданов пытал и расспрашивал сына, за что казнили Мрацкого с сыном, какие вести о подвигах государя Петра III, Нилочка сидела, запершись в своей комнате, и писала письмо.
Написав его, она быстро оделась и вышла в сад. Какая-то штатная барыня попалась ей навстречу.
– Что вы? Куда вы, барышня? Избави Бог! По всему саду татарва бродит… Убить могут! Разве это можно?
И женщина схватила Нилочку за руку.
– Не ваше дело! Ступайте к себе! – повелительно выговорила Кошевая и, оттолкнув женщину, вышла из дому.
Пройдя по дорожке, расчищенной от снега, она повернула к надворным строениям, миновала их и через внутренний двор пошла далее. Выйдя в рощицу, она пробежала ее и наконец очутилась близ храма, около маленького домика, где жил дьячок.
– Барышня! – воскликнул вышедший к ней навстречу маленького роста человечек, с рыжей бородкой и рыжими, длинными волосами, лежавшими на плечах.
– Я, Михайлыч! Сослужи мне службу, и веки вечные не забуду. Знаешь, что тут творится?
– Знаю, барышня, знаю… Страсти господни! Вам бы уехать. В Самару, что ль…
– Не могу, Михайлыч. Уж собиралась. За мной присмотр от разбойников… Поймают… Слушай меня. Я посижу тут, а ты сбегай на скотный двор, разыщи Аксюту и приведи сюда.
– Слушаю, барышня, слушаю!
– Только скорей, Михайлыч, скорей!
– В одну минуту!
И девушка осталась в маленьком домике, где пищали двое детей, а дьячок вышел и бегом пустился через рощицу.
Не более как минут через двадцать Нилочка увидела в окно ворочающегося дьячка, а вместе с ним и девушку, в которой трудно было бы признать Аксюту. Она была в нагольном тулупе, в огромных грязных сапогах и в каком-то драном сером платке, накинутом на голову.
Когда она появилась пред Нилочкой, девушка едва узнала ее, – настолько Аксюта похудела, изменилась в лице и подурнела.
– Слушай, Аксюта, – взмолилась Нилочка, – хочешь ли ты меня спасти от петли, почитай, от смерти. Кроме тебя, некого мне просить…
– Для вас, голубушка, на все пойду! – выговорила Аксюта.
И снова удивилась Нилочка. Голос девушки был другой: разбитый, хриплый.
– Возьми вот это письмо и вот деньги! Раздобудь себе подводу и ступай в Самару, да только так, чтобы тебя никто не видал, а то задержат – и все пропадет.
И Нилочка объяснила Аксюте, что она должна тайком выбраться из Крутоярска, доехать до Самары, разыскать князя Льгова и передать ему записку.
– Больше ничего, Аксюта. Но этим делом ты меня от смерти спасешь. Пойми ты это!
– Будьте спокойны, барышня! Сейчас же, прямо отсюда. Никакой лошади не надо! Прямо вот в поле пешком до деревушки Карповки. А там найду лошадку и к вечеру буду в Самаре. А где стоит князь, я знаю, мне Борис Андреевич часто рассказывал…
И при этих словах слезы градом полились по лицу Аксюты… Через минуту она оправилась, отерла лицо, спрятала письмо Нилочки за пазуху и выговорила твердо:
– Будьте спокойны, барышня, к вечеру буду у князя!
К трем часам Нилочка, довольная, слегка бледная, но все-таки улыбающаяся, пожалуй, радостная, сидела в анненской гостиной с штатными барынями, одетая в светлое шелковое платье.
Она ждала гостей: царского воеводу графа Чернышева и его двух адъютантов, из которых один был уже ее как бы нареченным женихом.
Нилочка задумалась, перебирая в голове все пережитое за последнее время.
«Много ли прошло времени – всего каких-нибудь месяца три, – а сколько воды утекло!»
Царский воевода граф Чернышев и его адъютант явились и были представлены крутоярской царевне ее женихом.
И пред столом, и во время обеда гости удивили и всех штатных барынь, и Петра Ивановича своим поведением. Одна Нилочка не была удивлена, хотя чувствовала себя стесненной с гостями.
И граф, и его адъютант вели себя не только скромно и порядливо, не только вежливо, но даже чересчур по-холопски смирно. Оба вдобавок будто повиновались Неплюеву, а в обращении с Кошевой робели, конфузились и запинались в беседе…
И только раз граф Чернышев обмолвился. Говоря об Самаре, он заметил:
– Город губернский. Улицы какие! Кабаки – и те в кажинных домах. А мой любимый все-таки на той стороне Волги. Там, как ни налижися – будочникам в лапы не попадешь.
Все удивились было, но находчивый Никифор объяснил, что граф сказывает это про мужиков. Сам же в Самаре не бывал никогда, да в своем графском состоянии и не может будочников бояться или в кабаки ходить.
XXXVIII
К вечеру Неплюев выпроводил обоих гостей и остался с Нилочкой вдвоем у нее в горницах.
Девушка была любезна с ним, казалась довольной и спокойной, и только изредка какая-то тень набегала на ее худенькое лицо, будто утомленное всем пережитым за последнее время.
Никифор, оставшись с девушкой наедине, снова начал говорить ей о своей давнишней к ней страсти, которую должен был таить ото всех.
– Напрасно, – сказала наконец Нилочка. – Все-таки следовало мне тогда закинуть словечко. Почем знать, что бы было, кабы я давно это знала… А скажите мне, Никифор Петрович, – вдруг, будто решаясь, выговорила девушка, – зачем мы спешим с венчаньем? Нельзя ли обождать день-два?.. Приготовить все получше…
Никифор взволновался сразу.
– Зачем же откладывать?!
– Да вот приготовиться. У меня и платья подвенечного нет.
– Стоит ли из-за этого ждать, Неонила Аркадьевна?!
– А мне бы очень… очень хотелось.
– Нет, уж извините… Я не могу… Да и графу надо выступать дальше, походом.
– А вы хотите, чтобы он был у нас на свадьбе? Разве без него нельзя обвенчаться?
– Простите, Неонила Аркадьевна, а я так полагаю, что вы хитрить хотите. Я же отлично понимаю, что, как граф отсюда с войском выступит, вы откажетесь венчаться со мной. Ведь я не дурак! Я знаю, вы меня не любите теперь, я могу только надеяться, что потом полюбите, по пословице – стерпится, слюбится.
– Какой же вы подозрительный. Ну, так я вам скажу, что вы ошибаетесь совсем. Если б я не захотела за вас идти замуж, то не испугалась бы никаких угроз. А только вот что я еще скажу…
Нилочка подумала и снова заговорила:
– Видели вы Марьяну Игнатьевну с тех пор, что она заперта?
– Нет-с, не видал с того самого вечера, что приключилось это диковинное и неразгаданное несчастье с ее сыном.
– У меня до вас просьба, Никифор Петрович. Самая простая.
– Что прикажете?
– Повидайте мою бедную Маяню.
– Зачем? – спросил Никифор странным голосом, и лицо его потемнело.
– Мне хочется, чтобы вы с ней побеседовали о чем-нибудь и хорошенько ее разглядели… Вы умный человек и мощете увидеть и решить, – как по-вашему: придет ли она когда в себя или на веки вечные лишена разума? Вот что мне хочется знать.
– Извольте, Неонила Аркадьевна, – глухо отозвался Никифор. – Хотя мне и не очень по душе видеть безумную женщину. Но для вас… Извольте. Когда прикажете…
– Да хоть сейчас… Я вас провожу к ней.
– Не поздно ли? Ночь ведь…
– Для бедной Маяни нет ни ночи, ни дня. Она всегда лежит на постели.
– Вы бываете у нее?
– Нет, никогда. Тяжело видеть мне ее. Я не могу. Другие все бывают.
– Говорит она?
– Говорит… Но все такое… Не совсем понятное… Редко понятно, а то надо догадаться. Чаще всего спрашивает, что Боринька и когда приедет из столицы на побывку…
Никифор не ответил, и наступило молчание.
– Так как же? – выговорила наконец Нилочка.
– Что-с?
– Пойдем мы к Маяне?
– Пойдемте. Извольте. Только я долго сидеть у нее не буду. Тяжело, как вы сами сказываете.
– Зачем долго? Вы сразу увидите все… И можете мне сказать: есть ли надежда на ее выздоровление. Минут десять довольно. А я вас подожду у дверей ее горницы.