Страница 72 из 162
– В светлое Христово Воскресенье отец Аверкий захаживал, святой водой кропить,– подумав, сказал Федор Иванович.
– Ну, это не к делу! А не был ли еще кто?
– Воевода Алтухов, Семен Никитич, однова наведывался, тебя искать. Только в ту пору я сам был в опочивальне.
– Хотя бы и не был, на Алтухова помыслить нельзя. Значит, кто-то еще сюда лазил, и притом в тайности.
– Вспоминается мне,– нерешительно сказал Тишка,– кажись, невдавне до приезда князя Андрея Мстиславича, отлучился я как-то по нужде из опочивальни, а когда воротился,– в ту самую минуту оттедова боярин Шестак выходил.
– Шестак!-воскликнул Василий.– Что же ты сразу о том не сказал?
– Запамятовал я, всесветлын князь. Только вот сейчас, как стал думать, так и всплыло в памяти.
– А в руках у боярина в ту пору ты ничего не приметил?
– Ничего не было, батюшка, в том крест целовать готов!
– Ты хоть спросил его, что он в моей опочивальне делал?
– Спросил. Ответствовал, что тебя ищет.
– Покличь-ка сюда Никиту Гаврилыча!
Ташка бегом кинулся исполнять приказание и сейчас же возвратился в сопровождении Никиты, который ожидал на крыльце выхода князя.
– Никита,– сказал Василий,– сыщи немедля боярина Шсстака и приведи сюда! Да ежели он станет вилять либо упираться, бери его силой!
– Будет исполнено, княже, – ответил Никита и быстро вышел из горницы.
В ожидании Шестака Василий зашагал по опочивальне, снова наливаясь безудержным гневом. Что грамоту украл именно Шестак, у него не было теперь никаких сомнений. Шестак его ненавидел, он старался настроить против него удельных князей, он посылал к ним каких-то таинственных ночных гонцов. Зачем своровал он эту грамоту сейчас, когда Василий уже княжит,– о том надобно подумать… Не для того ли, чтобы потомков его лишить права на княжение? От такой гадины всего можно ждать! «Ну, погоди, козлиная борода, ты у меня еще пожалеешь, что на свет народился!»– подытожил он все эти мысли, как раз в тот момент, когда в опочивальню вошел боярин Шестак, довольно невежливо подталкиваемый сзади Никитой.
Шестак, когда к нему явился княжий стремянный и почти силой повел во дворец, в первую минуту порядком струсил. Но по дороге взбодрил себя мыслями о том, что Василий княжит последний день и так или иначе – песня его спета. Что именно стало известно князю, боярин не знал, но решил отрицать все начисто и прикинуться оскорбленной невинностью. В соответствии с этим решением, едва переступив порог опочивальни, он обиженным тон ом заявил:
– С каких это пор твои слуги, князь, начали карачевских бояр хватать? Такого еще, кажись, не было на Руси!
Василий с яростью взглянул на Шестака. Перед ним, вспыжившись, с животным страхом в глазах, стоял маленький ничтожный человечек, не по заслугам занимающий в стране самое завидное положение, стяжавший огромные богатства и все же с легким сердцем готовый предать его государя, залить родную землю кровью и совершить любую подлость. И с таким еще церемониться!
– Не бывало?– со злой усмешкой переспросил он. – А еще не то будет: карачевский боярин повиснет на воротах, ежели не возвратит грамоту, лежавшую вот в этом ларце, и не скажет, зачем он ее оттуда своровал?
– Да ты что, князь?– побледнев, но выдерживая взятый тон, промолвил Шестак,– Какая грамота? Да я после смерти родителя твоего и близко тут не бывал!
– Тишка! – крикнул Василий. – Видал ты нынешней зимой, как боярин из моей опочивальни выходил?
– Видал, пресветлый князь!
– Что теперь скажешь, боярин?
– Скажу, что врет твой холоп либо кем научен! закричал Шестак,– Может, сам он ту грамоту украл, а на меня валит! А ты по холопскому навету бояр хватаешь и смертию им грозишь! Да за такое поношение чести моей я к самому великому хану…
Шестак не успел кончить: шагнув вперед, Василий схватил его за бороду и затряс так, что голова боярина ходуном пошла в его крепкой руке.
– Молчи, гнида! Это у тебя-то честь?! Да я тебя, допрежь чем повесить, велю с хомутом на шее по всему Карачеву провести! Сказывай, где грамота, собачий сын!
– Богом клянусь, не брал я ее,– прохрипел Шестак, от наглости которого не осталось и следа.
– Врешь, ворюга!
– Крест поцелую, что чист я в этом!
– Тебе ничто и на кресте солгать! Коли не сам украл, говори – кто это сделал? Без тебя тут все одно не обошлось! В помутившемся от страха мозгу Шестака мелькнула мысль – рассказать все и тем спасти свою шкуру. Но он сейчас же сообразил, что если Василий не заподозрит главного и поедет в Козельск,– он оттуда едва ли вернется. Что бы там ни говорил князь Тит, а уж Андрей Мстиславич и Святослав о том позаботятся! И потому надобно стоять на своем и лишь постараться избежать петли сегодня.
– Смилуйся, Василей Пантелеич,– захныкал он. – За что это ты на верного слугу своего? Спасением души моей клянусь, ничего я о том не ведаю!
– Ишь, как запел, иуда! – брезгливо сказал Василии, выпуская боярскую бороду. – Куда вся спесь подевалась! Только не верю я твоим клятвам. Сейчас мне недосуг, а вот ворочусь из Козельска, и мы с тобой еще потолкуем. Коли сам не развяжешь язык, я тебе его развязать сумею! Кликни двух воев, Никита, – добавил он, – В железо боярина и в подвал! Да караулить крепко, чтобы не сбег!
Через минуту в опочивальню вошли два дружинника, одним из которых был Лаврушка. Вот уж не чаял он, что выпадет ему счастье самолично вести в тюрьму грозного боярина, заклятого врага их деревни! Приблизившись к Шестаку и тронув его за плечо, он с усмешкой сказал:
– Ну, что ж, пойдем, боярин, в твои новые хоромы! – а когда они очутились в коридоре, добавил:– Да пошевеливайся, рыжий черт, нам с тобою мулындаться неколи!
– Все ли в сборе? спросил Василий у Никиты, когда увели Шестака.
– Давно тебя во дворе ожидают, князь.
– Ну, значит, немедля в путь! И так не мало временя утеряли.
– Василей Пантелеич!– воскликнул Никита.– Неужели и теперь упорствовать будешь и не велишь с нами поболе людей взять?
– А что такое случилось, чтобы я свой наказ менял?
– Как что случилось? Ужели мыслишь ты, что Шестак для себя ту грамоту украл? Ни малого сумнения нет, что у них сообща какая-то измена задумана!