Страница 41 из 162
Четверо дружинников растянули рыжего на снегу и спустили ему штаны. Двое других стали по бокам и приготовились сечь.
– Эй, воевода! – крикнул кто-то из толпы.– Ты его сечь не моги! То грех великий. Брянский мужик ноне свят: при таком князе, как наш, ен всякую седмицу говеет!
Голофеев оставил этот возглас без внимания и подал знак своим людям. На носатого мужика посыпались хлесткие удары.
– Он не разумеет! – крикнули с другой стороны.– Не так ты его величаешь. Рази ж он воевода?
– А кто же он? – отозвались из толпы.
– Бери выше!
– Как так выше?
– Да так! На ем ноне аж два чина: собачий сын и дурачина!
По площади прокатился взрыв хохота.
– А ну, молчать, чертово семя! – накаляясь, крикнул Голофеев.– Еще такое слово услышу и велю вас саблями разгонять!
В этот момент толпа почтительно расступилась, и к мосту порки, позванивая веригами, приблизился высокий костлявый старик с седою впрозелень бородой и длинными, спутанными в колтун волосами. Он был невероятно грязен и одет в жалкие лохмотья, едва прикрывавшие его худое тело. Но несмотря на лютый мороз, он, казалось, по испытывал холода. Это был юродивый Степа, почитаемый в Брянске за святого.
Юродство с древних времен было на Руси обычным и весьма почитаемым явлением. Приняв на себя подвиг отречения от всех жизненных благ и удобств, что в глазах народа придавало им ореол святости, и зачастую прикидываясь дурачками,– юродивые широко пользовались своим положением в обличительных целях, не боясь говорить правду в глаза кому угодно. «Христовы угоднички» или «люди Господини», как их тогда называли, находились, по общему убеждению, под особым покровительством Божьим, а потому даже такие государи, как Иван Грозный и Борис Годунов, суеверно страшась небесной кары, а вместе с тем и народного гнева, терпеливо сносили их публичные обличения.
– Почто воеводу убиваете, слуги антихристовы? – грозно закричал старик воинам, поровшим посадского, и даже попытался вырвать у одного из них плеть.
– Окстись, Степа,– сказал последний,– нешто мы воеводу секем? Это вор и взмутчик!
– Это он-то вор? – мотнул юродивый бородой в сторону лежавшего на снегу мужика.– Это мученик святой! Он на себя удары ваши примает, а убиваете вы не его, а воеводу!
– Ну, кто там меня убивает, Степа,– досадливо промовлвил Голофеев.– Нешто не видишь: вот он я, перед тобою, жив и здрав на коне сижу!
– Вижу, Паша! Ан иное я тоже вижу: вот на энтом же самом месте лежит в крови твое растерзанное тело. И дух от его смрадный, как от издохлого пса!
– Уйди от греха, Степа, Богом тебя прошу!
– А ты меня не гони, Пашка! Я тебе во как надобен: кто, как не я, помолится о грешной душе твоей, антихристу проданной?
– Что ты мелешь, безумный? Какому антихристу душа моя продана?
– Антихрист, как и Господь, один. Ныне Глебом Святославичем он прозывается! Князю тьмы служишь ты, Пашка, а не князю земному!
– Убрать отсюда этого дурака! – теряя терпение, крикнул своим дружинникам Голофеев. Но слова юродивого, в которых чувствовалась редкая сила убеждения, так подействовали на воинов, что они не решались выполнить приказание. В народе между тем начался сильный ропот.
– Только троньте Божьего человека, ироды! Живыми отседа не выпустим! – раздались крики. Это уже было не прежнее зубоскальство, а грозное предостережение, и Голофеев это понял. Но он не принадлежал к числу робких и отступать перед толпой не привык.
– Чего стоите? – крикнул он воинам.– Сказано вам гнать его взашей!
В тот же миг увесистый булыжник угодил ему в середину груди. Раздался звон доспеха, и Голофеев покачнулся в седле. Град камней, поленьев и осколки льда посыпались на дружинников.
– Сабли вон! – крикнул Голофеев.– Разгоняй эту сволочь, а заводил вяжи!
Вся площадь мигом пришла в движение, как растревоженный муравейник. Вооружаясь чем попало, посадские сдвигали вместе сани и переворачивали ларьки, чтобы укрыться от натиска конницы. Началась всеобщая свалка, 8 которой сперва трудно было что-либо разобрать. Однако через несколько минут стало очевидно, что верх берут дружинники. Под умелым руководством Голофеева они вскоре прижали своих противников к одному краю площади и кое-кого успели даже связать. Но в тот момент, когда их победа казалась уже несомненной, из боковых улиц, в тылу у отряда, на площадь стремительно вырвались потоки новых людей. Эти были вооружены уже гораздо основательней; в руках у них мелькали колья, вилы, охотничьи рогатины и, что хуже всего для конницы,– косы. Впереди всех скакал на невысоком чалом коне человек лет пятидесяти, в шлеме в с саблей в руке. Его появление все посадские встретили восторженными криками. Это был сын боярский Дмитрии Шабанов, в прошлом заслуженный воин, а ныне открытый враг Глеба Святославича и любимец всего брянского посада.
Положение теперь резко изменилось: дружинники оказались зажатыми с двух сторон в середине площади, причем неприятель численно превосходил их по крайней мере в десять раз. Самым благоразумным было бы, не принимая неравного боя, отойти по одной из боковых улиц к кремлю, но отчаянный Голофесв, который надеялся к тому же на лучшее вооружение выучку своих людей, о том и не думал. Оставив два десятка всадников для обеспечения тыла, он повернул остальных лицом к новому противнику. Но посадские теперь тоже имели опытного начальника.
– Эй, не дури, Голофеев! – крикнул он, выезжая вперед,– Уводи своих, покуда большая кровь не пролилась! Миром вас отпустим!
– Гляди, какой ты добрый,– усмехнулся Голофеев. – Только шалишь! Отсюда мы вместе уйдем: я на коне, а ты у меня на аркане!
– Эх, Павел Ильич! Славный ты воин, а идешь супротив своего народа!
– Эх, Дмитрий Романович! Славный ты воин, а идешь супротив своего князя!
– Не хочет более народ этого князя!
– Коли не хочет, пусть пробует согнать. А мне этот князь вельми люб, вот я за него и стою! Вперед, ребята! – крикнул Голофеев. – Секи всех в крошево!
На площади вновь разгорелась жаркая схватка. В воздухе мелькали сабли и колья, слышался звук глухих ударов, топот ног и рев озверелых людей. Посадские пустили в дело косы, и лошади дружинников падали одна за другой, с подрезанными ногами. Невозмутимый великан, недавно защищавший рябого, оторвав от ближайшего забора длинную жердь, вломился в самую гущу конников, круша направо и налево. Красноносый мужик, которому, благодаря вмешательству юродивого, вместо сотни плетей успели дать не больше десятка,– примостившись подле груды гончарных изделий, с завидной меткостью швырял в княжьих людей горшки, кувшины и миски. Гончар, сразу смекнувший, что в такой свалке его хрупкий товар все равно не уцелеет,– сам подавал ему снаряды.