Страница 30 из 162
– Ездилось-то хорошо, Василей Пантелеич, да только пользы от моей езды вышло не много,– ответил Никита.
– Что так?
– Видать, твои дядья почуяли, зачем их призывают. Небось их теперь в Карачев и золотом не заманишь!
– Это я и наперед знал. Поведай все ж, как тебя там принимали да жаловали?
– Да что ж, приехал я сперва в Звенигород. Чай, сам знаешь, какие они там медовые,– усмехнулся Никита.– Встретила меня на крыльце сама княгиня Елена Гимонтовна, бласкала прямо как родного сына. Но вот, говорит, беда: ухал князь Андрей Мстиславич в Литву, и когда возвратится – никому не ведомо. Вестимо, обнадежила, что как только назад будет он из Литвы, в сей же час отправится Карачев. Но только сдается мне, что долго нам его ожидать придется.
– А как мыслишь ты, точно ли он в Литву уехал?
– Едва ли. Больше похоже, что дома он схоронилсь. Али ты что приметил?
– Приметил, что у них хоромы полны попов. Оно правда, Звенигороде их николи мало не бывает, но тут сразу учуял я, неспроста такое сборище. И после сведал, что съехались И на освящение церкви святого Адриана, которую недавно закончил постройкой князь Андрей. Вот и помысли,– возможно ли дело, чтобы ту церковь без вето святили? А ежели Андрей Мстиславич и впрямь куда отлучился,– могла ли не знать княгиня, когда он воротится, коли наш с нею разговор был октября тридцатого, а на первое ноября празднуется память святого Адриана?
– Да, шито белыми нитками. Ну, а дальше что было? – Дальше поехал я в Козельск. Здесь мне уже вовсе иной прием был оказан. Встретил меня какой-то сын боярский, спрашивает – что надо? Говорю: посланец из Карачева к козельскому князю. Ввел он меня в пустую горницу и, не промолвив слова, ушел. Долго я там сидел один, наконец входит княжич Иван. Смотрит волком. «А батюшка,– говорит,– сильно недужен». Спрашиваю,– а что ж такое ему приключилось? «Посклизвулся,– отвечает,– вчерась на лестнице и дюже спину себе повредил. Лежит и вовсе двинуться не может».– «Так что же,– спрашиваю,– тебе, что ли, княжич, обсказать, с чем я прислан?» – «Нет,– говорит,– сейчас батюшку знахарь пользует, а как кончит, я тебя туда проведу». Ладно, кончил свое дело знахарь,– вводят меня в опочивальню князя. Тит Мствславич лежит на лавке под образами, руки на брюхе складены,– ну, вот сейчас умрет! А у самого рожа красная и в глаза не глядит. «Сказывай,– говорит,– с чем прислан?» Я обсказал. Поохал он чуток и молвит: «Сам видишь, какое мое здоровье. Вот ты братцу Пантелею Мстиславичу о том и доведи. Скажи ему, что как только на ноги встану, тотчас его волю исполню и в Карачев приеду. Но когда это будет,– одному Богу ведомо, потому что дюже мне худо».
– С тем, значит, ты и уехал?
– С тем и уехал. Но только, ночуя в Козельске, вызнал я ненароком от княжеской челяди, что назад тому месяца полтора гостил у Тита Мстаславича звенигородский князь и что был там к ту пору такоже наш боярин Шестак.
– Ого! Это неспроста. Видать, они что-то промеж собою затеяли.
– Как Бог свят, Васалей Пантелеич! Люди баили, что они, все трое, да еще княжич Святослав с ними, затворившись в трапезной, совещались цельный день и цельную ночь, аж до вторых петухов. И даже слуг туда не допускали. Остерегись, Василей Павтеленч; это супротив тебя они что-то заводят.
– Поживем – увидим. То навряд, чтобы они сейчас пошли далее разговоров: для дела у них еще жилы слабы, но поглядывать будем.
Тем временем собеседники приблизились к цели своей поездки. Не доезжая шагов трехсот до перешейка, они спешились, привязали в укромном месте своих коней, и Никита взял всех собак на сворку, чтобы они раньше времени не спугнули дичь. Затем оба вышли на перешеек и принялись тщательно изучать следы на снегу, дабы знать заранее какие звери проследовали на полуостров и с кем им предстоит встретиться.
В ту пору этот огромный лесной массив, воспетый в русских былинах под названием Брянского ласа, изобиловал всевозможной четвероногой и пернатой дичью. Не говоря утке о зайцах, лисицах, куницах, белках, выдрах и других некрупных пушных зверях, водившихся здесь в несметных количествах,– по лесным речкам встречались целые поселения драгоценных бобров. Не была редкостью также и рысь. Встреча в лесу с медведем была заурядным явлением, а волки, собираясь зимою огромными стаями, держали в постоянном страхе редкие лесные деревня. В топких низинах, укрываясь в камышах и кустарниках, нежились дикие кабаны, по берегам рек и озер паслись целые стада оленей и лосей, нередко встречался еще и воспетый русской народной поэзией лесной исполин – тур, окончательно истребленный два-три века спустя.
Из пернатых постоянными и многочисленными обитателями этих лесов были глухари, тетерева и рябчики, а летом в лесных озерах появлялись лебеди и неисчислимое множество гусей и уток. В жизни обитателей этого края охота играла важную роль: она давала мясо для пищи, шкуры для всевозможных домашних поделок и меха для одежды и для продажи. Несмотря на несовершенство охотничьего оружия (лук, нож и рогатина) и опасность многих видов охоты, ею занимался с детских лет почти каждый мужчина. И немало было таких, которые к концу жизни убитых медведей и лосей исчисляли десятками, а более мелких зверей сотнями и тысячами. Для Василия и Никиты не составило особого труда собраться в принадлежности и характере следов, испещрявших с заснеженный перешеек. Они точно установили, что на полуострове находится с пол дюжины диких свиней, что туда забредал довольно крупный лось, который вскоре снова ушел в лес и, наконец, что по перешейку долго топталось несколько волков, но дальше они почему-то не пошли. Остальные письмена, оставленные на снегу лапами более мелких четвероногих, не стоили внимания.
– Дивлюсь,– промолвил Василий, когда осмотр был закончен,– почему оттуда сразу ушел обратно сохатый?
– И почто туда не зашли солки, хотя они и шли по следу свиней? – добавил Никита.
– Неужто секача побоялись?(С е к а ч – старый кабан, вожак стада)
– Едва ли. Может, просто сытые были и потому решили с секачом не связываться. А может, испугались чего.
– Чего ж бы им пугаться, коли там никого, опричь свиней, нету? Ведь сохатый и тот раньше ушел.