Страница 84 из 97
Как такое могло произойти? Со мной всё ясно, я и фронт старались. Однако, как фон Бок так страшно вляпался? Молотов, сидящий наискосок от меня, поближе к вождю ёжится и отводит глаза. Чего это он? А, это я задумался и смотрю сквозь него. Чисто машинально. Чуть улыбаюсь, — опять невольно, — отвожу глаза.
Происходящее на заседании меня веселит. Конечно, не ради веселья прибыл, к примеру, наградные листы надо подать в канцелярию СВГК. С упаковочкой трофейных шоколадок. Там барышни, в основном, хоть начальник мужчина. Но у мужчин есть жёны, могут быть дочки, сёстры, племянницы. Так что шоколадка будет в тему. Хотя шефу канцелярии пообещал бутылку французского коньяка, когда документы пройдут полный цикл и вернутся реальными наградами и удостоверениями.
Ладно, продолжим веселиться. Строго про себя, разумеется. В обеих жизнях наблюдал похожие картинки. Как только кто-то добивается заметного успеха, моментально вокруг него образуется ажиотаж в среде коллег. Каждый знает точнее всех, как наилучшим способом этот успех развить. Ещё немного подождать и они начнут спорить между собой, напрочь забыв про автора победы.
Смешно потому, что никто из них по-настоящему воевать не умеет. По-генеральски разумеется, по-гусарски мы все не дураки. Шашки наголо и вперёд. Но всем очень хочется усыновить будущую большую победу. Прямо в очередь выстраиваются. Вон и у Жюкова глаза блестят, и на стуле крутится, как на сковородке. Сталин спокоен, только ус время от времени покручивает. Интересно, что это значит?
Кстати, перед заседанием мне сообщили, что кольцо вокруг Первого Литовского котла замкнулось. О, как! Уже и название дали! И порядковый номер с прицелом и намёком. Глазом не успел моргнуть!
— Думаю, не надо дожидаться полной ликвидации окружённой группировки, а ударить по тылам вильнюсской группы войск немедленно…
О, хосподи! — мысленно возвожу глаза к небу, но только мысленно. И Кулик туда же! Маршал липовый! Это он планы Тимошенко комментирует. Красивые планы. Если забыть про овраги. Надеюсь, хотя бы для галочки моё одобрение запросят.
Запросили. Через полчаса, когда Жуков своё авторитетное мнение высказал.
— Что скажет товарищ Павлов? — Сталин последнее слово всё-таки даёт мне. Встаю.
— Товарищи высказали множество интересных идей. Возможно, некоторые возьму на вооружение. Кроме торопливости. Дело вот в чём. Добить окружённых мы добьём. Это вопрос нескольких дней или недели-двух. Но удержать прежний темп наступления не сможем по чисто техническим причинам. В наступающих войсках боеприпасов осталось в среднем по два бэка. Угрожающими темпами расходуется горючее. По итогу так: вести бои высокой интенсивности мы можем не более трёх-четырёх дней. Реально, двух, не будем же мы оставлять войска полностью без снарядов и патронов. Так они сразу станут лёгкой добычей для врага.
Скучнеют глаза великих стратегов и полководцев, очень скучнеют. А не надо от земли отрываться.
— Для сохранения прежнего масштаба и темпа наступления мне нужно около трёхсот эшелонов боеприпасов в неделю. Это минимум, товарищи. Пока мы получаем не более сотни в неделю. Потому без паузы не обойтись.
— Рискуете отдать инициативу, — надо признать, Будённый правильно понимает момент.
— Мы осознаём этот риск, Семён Михайлович. Но повторяю: сначала боеприпасы, и только затем можно строить наполеоновские планы. Пока продолжим воздушный террор, будем время от времени покусывать фон Бока, чтобы он не пришёл в себя и не удивил нас чем-нибудь неприятным, — хотя сам я натурально в упор не вижу, что он может такого сделать.
— А тем временем… кстати, вам надо быть готовыми принять тридцать-сорок тысяч военнопленных. Белоруссия такого количества не переварит. Надо готовить продовольствие, эшелоны для вывоза вглубь страны, подыскивать им фронт работ. А тем временем мы соединимся с Северо-Западным фронтом окончательно и подготовим тылы для дальнейшего наступления.
— Не забудьте, что со дня на день начнётся климатическая пауза, товарищи. Впереди осенняя распутица, вести боевые наступательные действия станет невозможно.
И всё-таки не понял, зачем меня вызвали в Москву. Нет, дела всегда найдутся, но не обязательно командующего дёргать. Те же наградные листы комиссар Фоминых прекрасно бы доставил.
Потом понял. Когда вождь притормозил меня после заседания.
— Садись поближе, товарищ Павлов, — машет дымящейся трубкой на стул рядом.
— Как конкретно ты хочешь укусить фон Бока, товарищ Павлов.
Решаю, что теперь можно. Тем более в узком кругу, где даже Берии нет. Впрочем, в его присутствии не стал бы откровенничать. Есть причина, почему сейчас можно не опасаться сглазить.
— Несколько часов назад десятая армия генерала Голубева вторглась на территорию Восточной Пруссии. 6-ая кавдивизия ускоренным маршем направляется в сторону Кенигсберга.
Сталин замирает, разве что челюсть не отвесив. Потом чертыхается, дергает рукой, которую обжигает догорающая спичка. Снова начинает раскуривать потухшую трубку. И только привычный процесс приводит вождя в равновесие.
— Почему скрыли от Ставки?
— Потому что официально ничего не известно даже мне. Голубев должен был выполнить приказ, пока я летел в самолёте.
— Хатите сказать, не могли получить какого-нибудь сигнала по радио?
— Решили не рисковать. Операция готовилась в глубочайшей тайне. Даже штаб фронта ничего не знает. Климовских может, конечно, догадываться…
Сталин встаёт, подходит к карте, задумчиво рассматривает, окутываясь клубами дыма.
— Ви надеетесь взять Кенигсберг?
— Нет. Вряд ли немцы будут хлопать ушами двое-трое суток, пока до них добирается кавдивизия. Силами одной дивизии город можно взять только при наличии абсолютной неожиданности. И то, не гарантированно.
— И зачем тогда ви это делаете?
— Отвлекающий манёвр. Кавалеристы будут идти до тех пор, пока не встретят организованную оборону. После этого свернут на восток и пройдутся рейдом по немецким тылам.
Сталин ещё побродил вокруг карты, пристально разглядывая её со всех сторон.
— Удивили вы меня, товарищ Павлов, — акцент снова пропадает чудесным образом. Интересно, он сам сознаёт эти тонкости?
— Приятное удивление — замечательная вещь? Правда ведь, Иосиф Виссарионович? — Не подмигиваю, но готовность к такой мимике на моём лице просматривается.
Сталин не смеётся, радостно и заливисто, но широко улыбается. Новость действительно прекрасная. И будет что сказать на днях Совинформбюро. Будет чем порадовать вдохновить весь советский народ. Это вам не выход в финал европейского чемпионата по футболу. Это круче, намного круче.
— У меня к вам просьба, товарищ Павлов, — вождь озабоченно вздыхает и уходит в длинную паузу. Терпеливо жду.
— Хачу направить вам своего сына Василия, — акцент возвращается, Сталин опять вздыхает.
— Боюсь за него. Испортят парня. И в бой так и рвётся.
— Настоящий советский парень, — пожимаю плечами, — за своим Борькой тоже едва уследил. Как отец отцу скажу: страшно рад, что он ранен, но не опасно для жизни. И не искалечен, хотя прихрамывать какое-то время будет.
— Отпустил его на передовую? — Сталин протыкает меня испытующим взглядом.
— Отпустил. Но исподволь прикрепил к нему в напарники опытного бойца. С негласным приказом приглядеть.
— И как?
— Насколько понимаю, разок точно ему жизнь спас. И раненого вытащил из-под огня.
— Наградил?
— А как же! Накинул звание, представил к медали. Орден не положен, Борька всё-таки не командир, всего лишь сержант ополчения.
— Виходит, опыт у вас есть в таких делах, товарищ Павлов, — резюмирует Сталин. И теперь ястарательно прячу вздох. Оно мне надо, столько геморроя с детьми вождей?
И только теперь понимаю, зачем Сталин выдернул меня в Москву. Роюсь в памяти Арсеньевича. Василия действительно испортили, но вроде позже. С катушек он начал слетать, когда генералом стал…
— Говорят, он неплохой лётчик. Служит в управлении ВВС лётчиком-инспектором. Пока лейтенант…