Страница 43 из 78
Глава 15
Событие сорок третье
— Иван Яковлевич! Товарищ командир! Ну, товарищ командир, — кто-то тряс его за ногу. Брехт ногой дёрнул, но по сволочи этой не попал. Ловкий гад, увернулся.
— Schweinehund, (Свинособака — любимое выражение Гитлера). Я двое суток не спал, что случилось?! — Брехт даже и не думал подниматься.
— Иван Яковлевич, а шо таке швайнехунд? — чумазая физиономия младшего лейтенанта Ищенко вся перемазанная сажей влезла в палатку.
— Ругательство Бравого Солдата Швейка, означает — пёс паршивый. — Брехт сел и помотал головой пытаясь проснуться.
— Кого это вы так, а товарищ командир?
— Лейтенант, твою дивизию, чего будил. Лингвист хренов. Я двое суток не спал.
— Так радио, товарищ командир. — Мотнул головой Ищенко.
— Чего радио? Вызывают? — как бы ещё глаза открыть.
— Не, передали …
— Иван, доложи толком! — во, левый глаз открылся и не закрывается сразу.
— Докладаю. Тильки передали, шо к вам с Москвы большие начальники шибко торопятся.
— И?
— А! Командующий приказал вас будить. А вам с ним связаться.
— Когда? — о, и правый открылся, вместе с ротом.
— Зараз.
— Всё, Ваня, проснулся я. Давай ведро воды, буду умываться.
На самом деле Иван Яковлевич двое суток не спал. То поляков по лесам гоняли, то из сгоревшего поезда золото выковыривали. Польские пограничники и ополченцы успели золото из болота достать и в четыре маленьких вагончика запихать все ящики. Ещё бы чуть и расстрел Брехту обеспечен был. А так успели. Недооценил комдив поляков, они вычислили куда дели похитители золото и, отыскав, вытащили на свет божий. Подогнали вагончики маленькие и стали в них грузить. И тут на счастье Брехта и на несчастье товарища Владислава Сикорского, который вскоре станет премьер-министром польского правительства в изгнании (в Париже, а потом в Лондоне) и главнокомандующим польскими вооружёнными силами, прилетели сталинские соколы и сожгли к чертям собачьим и бронепоезд, к которому вагоны были прицеплены, и сами вагоны, чего останавливаться.
Золото было в деревянных ящиках, они тоже частично сгорели, даже немного слитки оплавились, так знатно полыхало. Монеты ещё и рассыпались все и просыпались через сгоревший пол вагона на железнодорожную насыпь. Так что — работы было хоть отбавляй. Часть диверсантов по лесам отлавливала проклятых партизан, а часть просеивала угольки, чтобы монеты все до единой собрать. Со слитками проще. Он большой и тяжёлый плюхнулся на землю и лежит блестит, как там поговорка — «грязь к золоту не пристаёт». Насчёт грязи не известно, не проводил такой эксперимент Брехт, а вот сажа точно пристаёт. Каждый приходилось мыть и оттирать. Умаялись. Партизан почти всех выловили и умножили на ноль. А может всех даже, неизвестно же, сколько их первоначально было. Полно обгоревших вдоль бронепоезда и в нём валялось. Часть умудрилась в этом мелком болоте потонуть. Есть же поговорка: «кто хочет утонуть, тот и в луже утонет». Сделали все дела, и только Брехт, принимавший непосредственное участие в «отмывании денег», лёг спать, как проклятый младлей его разбудил.
— Кто вызывал? Чуйков? — Иван Яковлевич умылся сначала холодной водой, а потом, чувствуя, что не проснулся до конца, взял и вылил себе оставшуюся половину ведра на голову.
— Вин, — подал ему полотенце Ищенко.
Брехт прошёл в командную палатку. Палатки сбросили с бомбардировщиков на весь их отряд. Самолёты и сейчас довольно часто кружили над местом расправы с бронепоездом. Прилетали в такую даль, делали несколько кругов и назад. Время от времени Скоробогатов выходил на связь и сообщал что вражеской силы ни в каком виде, ни в пешем, ни в танково — автомобильном поблизости не наблюдается. Железную же дорогу разбомбили на несколько десятков километров, и пробраться быстро никто не сможет. Хотя вон поляки какие упёртые оказались, за несколько дней мост взорванный восстановили и бронепоезд пригнали. Но теперь уже это не просто сделать. Правительство из страны в Румынию сбежало вместе с главнокомандующим (храбрые польские парни) и отдавать приказы больше некому.
— Соединяй с командующим, — Иван Яковлевич принял от Коровина жестяную кружку с горячим чаем и, обжёгшись всё равно, сделал малюсенький глоток. Вот всем хороша война, только нет кофе в фарфоровых кружках. А ну, да, много ещё чего нет. Грязь вот есть и неистребимый запах поджаренных живьём поляков. Блин, всё желание пить чай и то отпало.
— На связи.
— Здравия желаю, Василий Иванович. Что-то случилось? Когда смена будет?
— Привет, комдив. Будет тебе смена, из Москвы звонили, вылетели в Ковель большие начальники, скоро у тебя будут. — Хреновенько слышно. Ну, так где тот Слуцк.
— Новости из Бреста от моих есть? — чёрт бы с ними с начальниками. Что с дивизией?!
— Есть, не переживай. Поляки после того, как Бабаджанян зачитал им письмо временного правительства Польши в Москве, разделились. Часть решила уходить в Литву, часть в Румынию, а часть просто сдалась и стала записываться в Войско Польское. Таких больше половины. Единственно не сдались пока засевшие в Брестской крепости. Требуют показать им это правительство.
— И что?
— Носом не вышли. Сейчас им твои рацию доставили. Ту, самую мощную. Пытаются с Москвой со своими договориться. Вроде условия обговаривают. Что у тебя?
— Спокойно всё, Василий Иванович. Ждём гостей. Кто хоть будет?
— Не знаю. Увидишь, — как-то хитро сказал Чуйков, точно знает, но канал открытый не шифрованный. Не может, должно быть, говорить.
— Понял. Жду.
— Ну, жди, Всё отбой.
— Отбой.
Так-так, судя по оговорке про большое начальство, не иначе — сам Мехлис. Да и понятно. Такую жирную пирожинку, любому захочется товарищу Сталину самому преподнести.
Событие сорок четвёртое