Хякки Яко

— Ты разве не знал, что обо мне говорят, — оскалившись сотнями игл-клыков, промурчало нечто, — У меня нет души, так что и красть не чего. А вот у них она есть? Как думаешь?

Палец Неведомого подхватил склизкого паразита, и почти ласково погладил его мягкое молочно-белое тельце, от чего тварь тут же стала увеличиваться в размерах, на ходу обрастая хитином, мускулами и когтями.

— Я вот думаю что есть. Хотя ты должен знать об этом куда как больше, всё же до сих пор они были, во многом, частью тебя. Хотя, стоило мне лишь немного подкормить их, и эти проказники тут же набросились на своего благодетеля. Неблагодарные твари, — рука, что до этого нежно гладила прижавшуюся к ней мерзость, сжала её, огласив округу громким хрустом и пронзительным визгом, что впрочем мгновенно оборвался ещё до того, как мёртвое тело упало ему на грудь. И тут же, словно учуяв что-то, мерзкие отродья, что до этого копошились внутри его тела, ринулись наружу.

Те что были больше проскальзывали сквозь открытые раны и горло, совсем крохотные, не больше червяка, прогрызали себе путь прямо сквозь поры, а третьи прорывались сквозь слёзные железы и нос. Они лезли из него нескончаемым потоком, все разные, отличные друг от друга, но одинаково безразличные, жестокие… голодные.

Едва выбравшись из тела, они набрасывались на труп своего сородича, с жадностью пожирая его. И за всем этим с интересом наблюдала куда более страшная тварь.

— Но такова уж их природа. Жестокая и обезличенная, но другой они не знают. У людей всё так же. Впрочем, едва ли тебе это интересно, — слова доносились до него приглушённо, а свет начал меркнуть, — Ведь сейчас тебя волнует скорый разговор совсем с другой стороной. Понимаю, все почему-то отчаянно стремятся к ней, в её утешительные объятия, что бы сладкий голос мерно пропел — Всё хорошо, теперь боль и страдания позади, здесь будет лишь покой и тишина. Жалкий приз для неудачников, проигравших свой бой. Но опять же, лучше он чем ничего, верно? Хах, иди уже, а я позабочусь чтобы твой исход стал лишь точкой отсчёта для тысяч новых начал.

И свет померк. Последнее что Гинкаку успел увидеть — снежную бурю, что всё быстрее закручивала снег в своих холодных объятиях, и тело брата, по верх которого распускались сотни пронзительно алых цветов, подобных которым они никогда не видел.