Страница 14 из 20
Она меня ревновала. Я вернулся в кровать, лег, натянул на себя простыню. Моя подружка приластилась ко мне, уткнулась носом мне в руку, в ту самую руку, которой я мог бы при желании дотянуться до ее кумира. Я лежал неподвижно, глядя на потолок, по которому плавали тени от тополя, и думал про Яну Ненаглядкину. Я представлял ее зареванную, с красными воспалившимися глазами, под которыми засохли черные разводы туши; и маленькое сердце девушки разрывается от ревности, от мучительной боли и любви; она кусает свои некрасивые тонкие губы и что-то шепчет бессвязное, а потом дрожащей рукой берет кухонный нож, со страхом и отчаяньем смотрит на матовое острое лезвие и, зажмурившись, с силой ударяет себя по запястью. Острая боль обжигает ей руку; Яна со сдавленным вскриком откидывает нож в сторону. Пульсируя, из порезанных вен выплескивается темно-вишневая кровь, веером брызжет на стены и зеркало. Девушка садится на край ванны, опускает кровоточащую руку под струю теплой воды, и боль постепенно стихает, и в голове становится пусто и легко, и затуманивается сознание, и грязно-бурая вода, закручиваясь в спираль, уносит с собой в черные зловонные трубы молодую жизнь…
Я не знал, как ее спасли. Может, кто-то оказался рядом. Может, она сама, испугавшись содеянного, доползла до телефона и позвонила в «скорую». Ее отвезли в больницу. Потом – в реабилитационный центр. Психиатры старательно выправляли ей мозги, убеждали, что жизнь, как ни крути, – хорошая штука, что хилый мальчишка в кожаных джинсах не стоит того, чтобы обрывать ее, что впереди ждет большое и светлое счастье…
И тут темной ночью появляюсь я. И Яна просит меня передать некоему профессору Лембиту Веллсу, что ему угрожает смертельная опасность. Откуда девушке стало известно об этом? Случайно услышала чей-то разговор? Или кто-то из ее соседей по палате в бессознательном бреду выдал секреты преступников?
Не знаю, не знаю. Но, видать, эта тайна слишком много стоит, коль убийца с таким усердием пытался отправить меня на тот свет. А как с этой тайной, притягивающей к себе смерть, будет жить Яна? И жив ли еще профессор Веллс?
Я понял одну истину: моя жизнь будет весьма относительным понятием до тех пор, пока я не разберусь во всей этой темной истории.
Глава шестая. Друг Руслан
С трудом дождавшись рассвета, я тихо выбрался из постели, бесшумно оделся и вышел из квартиры, не нарушив сладкого сна моей подружки.
Море было свинцово-серым и беспокойным, но я искупался, а потом, согреваясь, долго бегал по пляжу, разгоняя стаи чаек.
– Иоанн, – сказал я в трубку мобильного телефона, с трудом натягивая носок на мокрую ногу. – Срочно добудь домашний адрес профессора Лембита Веллса, заведующего кафедрой лингвистики пединститута. И наскреби любую информацию о нем – чем больше, тем лучше.
– Это ты, чудовище? – простонал Никулин сонным голосом. – Сам не спишь и людям не даешь. Что, мчишься по следам злодеев?
– Нет, – ответил я. – В институт хочу поступить.
Никулин проворчал, что сейчас поищет бумажку и карандаш. Огромная чайка со снежно-белой головкой пролетела надо мной, вяло покачивая узкими и угловатыми, похожими на бумеранги, крыльями, приземлилась недалеко и уставилась на меня одним глазом.
– Мне придется поставить на уши половину милиции города, – тем же недовольным тоном произнес Никулин.
– Ну, так поставь! Или ты за их уши беспокоишься?
– А ты не забыл, что уже март, и мне полагается аванс и премия за добросовестный труд?
– Тебе полагается клей «момент» – в качестве зубной пасты, чтобы поменьше болтал.
Чайка выжидающе смотрела на меня, пока я обувался и застегивал рубашку. Порывы ветра задирали ее крылья, прижатые к узкому тельцу, трепали белые перышки, словно край нижней кружевной юбки у дамочки. Я оделся, заправился, разгладил на себе рубашку. Причесываться пришлось рукой, растопырив пальцы.
Позавтракал я в своем любимом армянском кафе, где уже с шести утра можно было вкусить свежего хаша. Хаш – не мое изобретение, тем не менее, я рекомендую его всем, кому предстоит тяжелый рабочий день с угрозой обильной и крепкой выпивки.
– Прислали мне по факсу целых пять страниц о твоем Веллсе, – сказал Никулин, громко жуя. Он позвонил в тот момент, когда я уже пил кофе, и официант Ашот принес мне счет на блюдечке. Я перевернул счет чистой стороной и приготовился писать на нем. – Последние годы живет в Крыму, сохраняя эстонское гражданство. Тысяча девятьсот сорокового года рождения. Женат. Дочь… М-м-м… это не интересно… Работал в средней школе города Пайде, потом в университете Таллинна… Кандидатская… Докторская… В ряде арабских стран открыл сеть культурных центров «Восток-Запад»… Президент международной ассоциации любителей восточной поэзии… М-м-м… несколько научных работ о подростковом максимализме в эстонской литературе и психиатрии поведения школьников. Самая известная: «Литературный образ: способы художественного выражения»… Пишет стихи, в Таллинне вышли два поэтических сборника, кое-что переведено на русский язык. Короче, туфта всякая. Что тебя конкретно интересует?
Я в сокращенном виде записывал всё, что диктовал Никулин. Если бы мне сказали, что покушение готовится на мою соседку тетю Веру, которая всю жизнь проработала официанткой в дешевом кафе, мне пришлось бы крепко поломать голову, отыскивая мотивы готовящегося преступления. Но в случае с профессором Веллсом, президентом каких-то ассоциаций и культурных центров, мне виделось просторное поле для всевозможных мотивов. Где крупные организации, там деньги, а где деньги – там преступление. В этой непреложной истине я часто убеждался.
– Ты читай всё подряд, а я сам выберу, что для меня важно, а что нет, – сказал я.
– Так я, собственно, уже всё прочитал… Хотя, вот небольшая приписка: год назад Веллс проходил по какому-то запутанному уголовному делу в качестве свидетеля.
– Мне срочно нужно это дело! – тотчас потребовал я, сминая и кидая в пепельницу исписанную моими каракулями бумажку со счетом.
– Это безнадежный «висяк», никаких существенных подвижек на сегодняшний день.
– Найди это дело, Иоанн! Позвони своим корешам в прокуратуру. И я прямо сейчас туда пойду.
– Чует мое сердце, что ты собираешь на профессора компромат…
– Тебя не касается, что я собираю! – рявкнул я, отчего Ашот вскинул голову и вопросительно посмотрел на меня. – Делай, что я приказываю!
К сожалению, иногда приходилось осаживать Ивана таким способом. Время, которое я так ценил, увязало в пустой болтовне.
– Ладно, – обиженно буркнул Никулин. – Попробую договориться с Блиновым…
Никулина, конечно, задел мой тон и моя недоговоренность. Но что конкретного я мог ему сказать, если сам еще ничего не знал? И зачем надо втягивать парня в опасный замес, куда меня угораздило вляпаться? Если я расскажу Ивану о своих приключениях в реабилитационном центре, да еще передам слова Яны, он тоже может стать объектом охоты. Не надо ему этого. Пусть обижается, но живет спокойно.
Через пятнадцать минут я подъехал к районной прокуратуре. В кабинете под номером тринадцать меня ждал следователь Блинов. Это был смуглолицый моложавый мужчина с темными глазами, в которых мне увиделась затаенная злая обида. Наверное, следователь знал об этой особенности своих глаз, и потому всё время старался смотреть в пол. Легкая длинная челка, прямая как конская грива, всякий раз съезжала ему на лоб и брови. Взмахом руки Блинов закидывал ее повыше, но челка снова сваливалась. Потому он взмахивал рукой беспрерывно.
– Вы от Никулина? – спросил он тихим и умиротворенным голосом, который совсем не выражал настроение обиженных глаз. – Проходите. Садитесь. Вынужден вас огорчить: до завершения следствия детали этого уголовного дела не подлежат разглашению.
Я только раскрыл рот, чтобы бурно выразить свою готовность хранить тайну следствия как свои финансовые сбережения, как Блинов поправил челку и добавил:
– Но, так и быть, я разрешу вам ознакомиться с короткой справкой и, может быть, отвечу на некоторые ваши вопросы. Если, конечно, смогу.