Страница 11 из 16
– Определенно, – согласилась Нэнси.
– Ну, кхм, – Берни сделал еще один шаг в сторону, поднял ногу и оглядел подошву – и да, она была мокрой.
В конце концов Принцесса иссякла. Она выпрямилась и спокойно встала, почему-то высунув розовый кончик своего крошечного языка.
– Может, побалуем нашу маленькую звездочку? – сказала Аделина. – Есть кусочек бекона?
– Я немного беспокоюсь о ее весе, – ответила Нэнси. – Все-таки выставка совсем скоро.
О весе? Да у Берни под кроватью были клубки пыли, которые весили больше, чем Принцесса.
– Один кусочек не повредит, – решила Аделина. – У нее был трудный день.
Нэнси достала из кармана кусочек бекона. Отличный был бекон, толстый и ровный, я такого никогда не видел. Она подошла к Принцессе, держа на вытянутой руке лакомство и улыбаясь, и зубы у Нэнси тоже были отличные – крупные и белые. Принцесса так и стояла, неподвижно замерев. Единственное усилие, которое она сподобилась сделать – это слегка приоткрыть пасть, когда Нэнси поднесла к ее морде бекон.
А что касается меня… как бы это объяснить? Фактически произошло вот что: я вдруг очутился в воздухе, уши прижаты назад, лапы вытянуты в прыжке; и на полном ходу вырвал из рук Нэнси бекон – как раз в тот момент, когда она вручала его Принцессе. Возможно, я сбил Принцессу на землю – но совершенно случайно. Да вообще вся эта история была чистой случайностью.
А что касается кусочка бекона – он оказался просто великолепен на вкус.
Дальше я помчался по взлетно-посадочной полосе, одним махом проглотил бекон, и остановился у колеса самолета, чтобы задрать заднюю лапу. Без понятия, зачем я это сделал – никакой срочной нужды у меня не было, но чувство было приятное. Все же любят, когда им приятно? Или я чего-то не понимаю?
Глава шестая
Были в моей жизни времена, когда я чувствовал себя плохо. Например, когда один бандит по имени Гулагов запер меня в клетке; или когда Леда собрала все вещи Чарли и увезла его – и теперь мы видели Чарли только иногда, по выходным и праздникам; или когда я был еще щенком и жил вместе с торговцем наркотиками, который имел привычку пинать меня каждый раз, когда в жизни у него что-то не складывалось. Но, кажется, хуже чем в тот день я себя не чувствовал – сразу после того небольшого инцидента с беконом, когда я стоял на взлетно-посадочной полосе, все еще задрав ногу у колеса, и вдруг услышал, как Аделина говорит: «Вы уволены».
Мы уехали с аэродрома. Как и обычно, я ехал на переднем сидении, но теперь я не сидел, смотря прямо перед собой, как делал это всегда. Вместо этого я лег на кресло, свернувшись калачиком и отвернувшись к двери. Не слишком удобная была поза – металлический жетон ошейника больно впивался мне в шею, но я решил: ну и пусть. Нас сняли с дела, и все из-за меня.
Через некоторое время Берни наклонился и поправил жетон. Затем он скормил проигрывателю диск, и вскоре из динамиков заиграла Билли Холидей. Берни обожал Билли Холидей. Он переключал треки, пока не началась «Если бы ты была моей» – в последнее время это была его любимая песня. Он принялся подпевать – Берни вообще очень приятно поет, я уже рассказывал? – и прибавил звук, когда ближе к концу заиграла труба.
– Тебе ведь тоже нравится этот проигрыш, а? – сказал Берни.
Да. Он мне очень нравился. При звуках этой трубы во мне что-то очень живо отзывалось.
– Рой Элдридж, – продолжил Берни. – Его называют Маленьким Джазом, понятия не имею, почему. Может, хм-м-м… О! По аналогии с Луи Армстронгом, наверное, которого называют Большим Джазом? Наверное, в этом дело?
Я понятия не имел, о чем вообще говорит Берни. Кроме того: две тысячи в день! Они нам были нужны. Наш бюджет – одна сплошная неразбериха, как вообще можно было думать о чем-то, кроме этих двух тысяч в день? Две тысячи в день! И все эти дни, когда мы должны были работать над делом – не уверен, сколько именно. Но Берни, похоже, совсем не думал о деньгах. После того, как «Если бы ты была моей» сыграла в тридесятый раз – а это много – я почувствовал, как Берни на меня смотрит. Видеть я его не мог, потому что все еще свернулся на сидении, отвернувшись к двери.
Вдруг Берни начал смеяться. Он просто хохотал и хохотал не переставая – кажется, я еще никогда не видел, чтобы с ним такое происходило. Он все никак не успокаивался, и в конце концов начал хрипеть и задыхаться, и все еще хрипя и задыхаясь, он наклонился и потрепал меня по спине. Чувствовалось это приятно.
– Ну и заплесневелые же у них мозги, – выдавил Берни, – Ты точно сломал им шаблон! – а затем снова принялся смеяться.
Заплесневелые мозги. Это что-то новенькое. Я, конечно, знал, что такое плесень – еще с тех времен, когда с нами жила Леда. Она жутко боялась, что стены дома могут заплесневеть, и потому наняла специального человека, который должен был внимательно все изучить – и это несмотря на то, что Берни сказал ей, что в пустыне не бывает никакой плесени. И инспектор, конечно же, ничего не нашел. Помню, как Берни победно улыбнулся – а потом был вынужден оплатить счет.
Значит, когда у кого-то плесневеют мозги – это когда никакой плесени не нашли? А Берни вспомнил об этом дне и вдруг нашел в нем что-то очень смешное. Я шутку не понял, так что просто сел и придвинулся поближе, и Берни почесал мне между ушами, как раз так, как мне нравится. Мой хвост дернулся сам собой пару раз. Сейчас было не время, знаю – я крупно облажался, плохо поступил, повел себя совсем не как командный игрок и не как профессионал, и что хуже всего, я подвел Берни – но сделать с этим я ничего не мог.
– Хороший мальчик, – сказал Берни.
Когда мы добрались до дома, на автоответчике телефона мигал огонек. Люди вообще любят придумывать все эти штуки – огоньки автоответчика, будильники, счета – которые нарушают их спокойствие. Берни сразу же подошел к телефону и нажал на кнопку. У нашего телефона есть свой собственный своеобразный голос, который звучит совсем как голос робота из фильма, который мы с Берни как-то раз смотрели. Даже не просите объяснить, о чем был фильм, но в конце Берни сказал: «Ну что, понял? Робот тут главный». Ого. Робот все это время был главным? Мне стало страшно, и тут фильм закончился.
Но все это неважно. Берни нажал кнопку, и наш телефон сказал: «Два новых сообщения».
А потом:
– Привет, Берн, приятель, – я узнал этот вроде-бы-дружелюбный голос: то был парень в гавайской рубашке из «Сухого ущелья». – Это Чак Экель. Как ты там? У нас тут небольшое происшествие в торговле оловом – позвони мне как только получишь сообщение. Это, типа, супер-срочно.
А потом:
– Привет, Берни, – и этот голос я узнал – действительно дружелюбный, а не только притворяющийся. Это была Джейни, мой парикмахер, лучший собачий парикмахер во всей Долине. У нее было отличное заведение с гениальной бизнес-идеей: «Парикмахерская для животных Джейни – сами увезем, сами привезем». Вообще давненько ее не видел, если так подумать. – Это Джейни. Просто хотела узнать, что тебе сказал ветеринар.
– А? – произнес Берни и поднял трубку телефона. – Джейни? Это Берни Литтл. Получил твое сообщение. Что ты там говорила про ветеринара? Позвони мне, когда будет время, – затем он набрал еще один номер. – Чак? Это Берни Литтл. – Берни замолчал, слушая ответ. Есть один художник, который очень нравится Берни, не могу вспомнить его имя, он рисовал портреты – целую кучу, как сказал Берни – и части лиц людей на его картинах, казалось, не вполне сочетаются друг с другом. Так вот, лицо Берни с каждой секундой все больше и больше походило на такой вот портрет. – Землетрясение? Я не… В Боливии? Но как это?.. Три тысячи? Но… – он снова замолчал, слушая ответ, и лицо его становилось все неестественнее и неестественнее. – Что это значит – закрыть позицию? – я слышал голос из трубки, и дружелюбия в нем было все меньше. – Ты никогда… – еще меньше дружелюбия. – Потеряли все вложения? Я не так себе это представлял… Когда-когда тебе нужны деньги? – Берни повесил трубку, но я успел услышать, как Чак Экель сказал: