Страница 24 из 37
Тревор засмеялся, открыл глаза.
– Берт, вы подобрали уникальных людей!
– Спасибо, сэр, – неэмоционально поблагодарил Берт.
– Если Сигал уже на борту и погрузка его багажа закончена, можете возвращать Корвуда на яхту. Разумеется, с соблюдением необходимых предосторожностей: напоминаю, что ни один из них пока не должен знать о присутствии другого. Я хочу, чтобы они встретились совершенно случайно уже после старта – подумайте, как это лучше сделать, – распорядился Тревор.
– Да, сэр. С вашего разрешения, сэр. – Помощник бесшумно отступил за дверь.
Тревор снова закрыл глаза, посидел немного в тишине и не заметил, как уснул.
Ему приснилось небо, и это не было черное отравленное небо Земли. Мягкие белые облака расстилались пуховым одеялом до самого горизонта, а над Тревором, прямо над его головой, зияла округлая дыра, похожая на вход в вертикальный тоннель, пробивающий толстое тело облака. Тревор снизу заглянул в него, потянулся взглядом вверх, точно взлетел, и увидел Бога.
Бог недвижимо стоял на облаке, сам похожий на гигантское белое изваяние, созданное из громоздящихся одна на другую плотных округлых туч, – огромный, величественный. Стремительно воспаряющий Тревор близко-близко увидел застывшие крупные складки длиннополого одеяния, прямыми волнами уходящие в бесконечную высь, где взгляд не мог различить уже ничего, кроме ослепительного сочетания невыносимой белизны и невозможной сини, растворяющихся в призрачном золоте чистого света. Он еще сделал усилие, рванулся, надеясь подняться в эту космическую высь и увидеть лицо Бога, но совершенно ясно почувствовал, что – все, это предел, и тут невесомые крылья у него за спиной каменно отяжелели и потянули Тревора вниз.
Он опустил глаза – и точно заглянул в цветной калейдоскоп: далеко под ним яркими чистыми красками пестрел дивный узор живого ковра. С отчетливостью, возможной только во сне, Тревор разом разглядел каждый пронизанный выпуклыми жилками изумрудный листок, каждый нежный упругий бутон с поблескивающей в складке выгибающегося лепестка каплей чистой влаги, каждый крохотный острый зубчик на кромке жесткой серо-голубой травинки, каждую крошку золотистой пыльцы на ярком полосатом тельце пчелы. От этой буйной живой красоты у Тревора закружилась голова, краски смешались, он ослеп и проснулся.
Тревор еще немного посидел в кресле, вспоминая сон и приходя в себя. Потом поднялся, рассеянно глянул в окно и убежденно кивнул своим мыслям.
– Парадиз, – тихо сказал он.
Таким он и будет. Сказочно прекрасный, первозданно чистый мир, настоящий райский сад.
– И уж его-то я никому не позволю испоганить, – жестко пробормотал Тревор.
Лиан плюс Парадиз, горделиво подумал он. Царство небесное. Царство Божие.
– Царство Треворово! – проговорил он вслух.
И подошел к зеркалу, чтобы наяву увидеть лицо Бога.
17.
Элизиум (Мерлин)
– А когда я прибежал, они уже были мертвые, все до единого, – доверительно прошептал Рури зверьку.
Вообще-то маленький грустный лилу, собственный письмоносец Светлейшего, не мог его слышать: уши его были закрыты, чтобы зверек не выплеснул и не смешал с посторонними звуками слова, которые должен был повторить адресату в точности. Но Рури казалось, что лилу и так его понимает: зверек очень пристально смотрел на мальчика, напряженно помаргивая блестящими сливовыми глазами, словно не нуждался в словах. Конечно, ответить он тоже не мог, ведь рот у письмоносца был завязан, иначе он тут же выболтает и навсегда позабудет то, что доверено его короткой памяти.
Впрочем, такой глухонемой собеседник Рури вполне устраивал. Мальчик меньше всего хотел бы, чтобы его рассказ стал известен Светлейшему, но и молчать он уже не мог. Рури казалось, что он лопнет, как перезрелый плод, если будет молчать и дальше!
– Их было шестеро, – ближе склоняясь к укутанному шкурами зверьку, прошептал мальчик.
В щелочку между покровами ему было видно, что лилу опять понимающе моргнул.
– Четверо взрослых и двое детей. Один из взрослых был, наверное, очень старый – у него была такая же серебряная борода, как у Светлейшего, а другие с виду еще крепкие и сильные, – сказал Рури и поежился. – Не понимаю, как Светлейший один справился со всеми, да еще так быстро! Правда, мы подъехали незаметно и застали их врасплох, но все-таки – как же так? Он убил их всех, всех до единого, а они его даже не ранили!
Рури суеверно плюнул перед собой – на злую черную беду, если она уже встала на его пути. Ледяной ветер отбросил замерзшую слюну ему в лицо, Рури зябко поежился и теснее прижался к теплому боку гругля. Пассажирскую корзину продувало насквозь, и мальчик и зверек-письмоносец одинаково дрожали. Гругль несся как буря, едва касаясь твердого снега – личный верховой гругль Светлейшего, Колокольчик, самое красивое и быстрое животное на Элизиуме.
Мальчик снова вздрогнул, но уже не от холода: он совсем забыл, что сам Светлейший находится так близко от него, всего лишь по другую сторону гругля. Впрочем, при такой скачке он ничего не услышит, даже если Рури будет кричать во все горло.
– И знаешь, что я тебе еще скажу? – не в силах сдержаться, снова зашептал он печальному лилу. – Когда Светлейший к ним вошел, прогремел гром! Шесть раз! Понимаешь? Он вошел – шесть раз громыхнуло – и шесть человек оказались мертвы! – Рури сделал большие глаза. – А когда я спросил Светлейшего, отчего все эти люди умерли, он сказал мне, что их убили боги!
Он снова беспокойно заворочался.
– Жаль, что он не позволил мне войти вместе с ним, я хотел бы это видеть, потому что не понимаю как? – волновался мальчик. – Да, но хотя я прибежал слишком поздно, я все-таки слышал, как Светлейший с кем-то разговаривал. Вернее, он что-то сказал, и ему ответили – кажется, тот бородатый старик, – но я опять-таки ничего не понял, потому что это был не наш язык. Немножко похожий на наш, но не все-таки не наш: знаешь, некоторые слова звучат знакомо, но смысла не разберешь. Ой, да: ты слышал, как Светлейший разговаривал с чужеземцем? Ну, конечно, слышал, это ведь он тебе дал письмо… Так вот, по-моему, они беседовали на том же самом языке!
Рука, которой Рури крепко держался за ременную петлю, совсем окоченела. Он сменил ее, повозился, заново устраиваясь, похлопал онемевшей ладонью по боку Колокольчика и сунул ее поглубже в карман. Рука наткнулась на непривычной формы предмет: короткий раздвоенный сучок с куском необыкновенной упругой кожи и круглой выпуклой льдинкой, хитро пристроенной в развилке. Льдинка была странная, она не таяла в теплой детской ладони, а если посмотреть сквозь нее, далекое становилось близким. Сердце Рури испуганно екнуло: ох, если Светлейший узнает! Ему наверняка не понравится, что Рури что-то взял из того дома, прежде чем его уничтожил огонь, но он просто не смог удержаться, когда увидел эту вещь! Она лежала рядом с мальчиком, полускрытая полой его меховой дохи, – наверное, выпала из разжавшейся руки.
Рури узнал мальчика, это был Миим, который замечательно бросал камни, и эту вещь он тоже узнал. Светлейший не заметил, когда Рури подобрал ее с пола – он и сам как раз нагнулся, собирая маленькие блестящие штучки, высыпавшиеся из его прохудившегося кармана. Светлейший очень сердился, и Рури даже помог ему собрать эти странные штучки, хотя ему было очень неприятно ползать по полу среди лежащих там мертвых тел. Штучки были все одинаковые, твердые и гладкие, немного похожие на желуди, только гораздо тяжелее.
Любопытный Рури, забывшись, спросил, на каком дереве растут такие плоды, и Светлейший неприятно засмеялся и сказал, что на дереве познания. А потом велел Рури забыть все, что он видел.
– Но я никак не могу забыть! – пожаловался мальчик зверьку.
Он немного помолчал, невидяще глядя прямо перед собой, и пробормотал так тихо, что яростный свист ветра совсем заглушил его слова:
– Светлейший убил их. И Светлейший сказал, что их убили боги… Так неужели Светлейший и есть Бог?