Страница 4 из 4
— Господин Хайднагер, суд присяжных в нашей стране рассматривает дела, касающиеся жизни и смерти.
— Да, ваша честь, я читал — в законе именно так и написано. Однако проигрыш моего дела равносилен для меня именно смерти. От голода.
— Истец, в законе подразумевается, что речь идёт о пожизненном заключении.
— Ваша честь, не вынуждайте меня снова рассказывать вам про трактовки. Смерть от голода ничем не лучше пожизненного заключения.
— Объясните хотя бы, с чего вы вдруг умрёте от голода, проиграв дело.
— Господин судья, для меня сто тысяч евро — огромная сумма. Мне придётся продать всё своё имущество и влезть в долги. Соответственно, на еду мне хватать уже не будет.
— Господин Хайднагер, вы рассуждаете так, будто у вас отнимают сто тысяч. Речь же идёт о том, что вы их теоретически могли бы получить.
— Но ваша честь, вы же знаете о недополученной прибыли. Когда звукозаписывающие компании выставляют претензии пиратам, они считают так, будто те деньги уже были у них в кармане, а пират их оттуда вытащил. И выигрывают иски. То есть, между реальными деньгами и недополученными нет никакой разницы. Для меня же, повторюсь, сто тысяч — куда более значимая сумма, чем миллионы для компаний звукозаписи. Войдите в моё положение, господин судья.
— Ладно. — Судья даже уже не вздрогнул, — Господин Хайднагер, ваше дело будет рассматривать суд присяжных. Что ещё пожелаете? Не установить ли в зале суда трон для вас? Может, желаете бар с прохладительными напитками и массажистку?
— Не стоит, ваша честь, единственная просьба: присяжных должно быть больше полутора тысяч человек.
— Что?!!
— Дело в том, что в сарманастризме числа до полутора тысяч включительно считаются проклятыми. И если присяжных будет меньше, то это ущемит мои религиозные чувства. А поскольку я — четырежды меньшинство, считаю, суд должен пойти мне навстречу.
— Заседание откладывается, — судья со всей силы вдарил молотком по столу, — на неопределённый срок. Пока я не пойму, что тут можно сделать.
В то время как освобождался зал, судья усиленно рылся под мантией, пытаясь найти пачку сигарет. Однако он заметил, что перед выходом Эрни еле заметно поклонился ему. От этого судью почему-то передёрнуло. Он выхватил пачку из-под мантии жестом, каким римский легионер, должно быть, выхватывал свой меч. И галопом, достойным коня бравого гусара, выскочил в во внутренний двор суда.
Там дрожащими руками он с трудом одолел колёсико зажигалки и жадно затянулся. Сердце колотилось в бешеном ритме, а на вдохе проступали непонятные хрипы. В этот момент ему на плечо опустилась рука.
Судья нервно обернулся и обнаружил перед собой своего коллегу и приятеля Тома Тэйлора.
— Всё прошло плохо? — сочувственно поинтересовался Том.
— Не то слово.
— Дай угадаю: Эрни Хайднагер?
— Ты его знаешь?
— Как не знать. Столкнулся с ним в коридоре и сразу догадался, что ты будешь здесь. В первый раз я вышел ровно в таком же состоянии. Никак не мог прийти в себя. Страшное дело.
— Скажи честно, Том, он ведь издевается над нами?
— Знаешь, Генрих, я его об этом однажды спросил. В кулуарах, так сказать. Выяснилось, издевается. Но не над нами.
— Но зачем, мой бог? Он на мир что ли обижен? Или извращенец? Какого чёрта ему надо?
— Так в двух словах и не скажешь. Я рассматривал его последнее дело. Последнее, если не считать твоего, конечно. Там интересная штука нарисовалась. Хайднагер подал в суд на одно издательство, печатающее, что бы ты думал? Библию. По двум причинам сразу: первое — он прищемил руку их книгой.
— Дай теперь я угадаю: в инструкции не было сказано, что ей можно прищемить руку.
— В точку. Но это ещё не всё. Иск был на миллиард долларов.
— Недополученная прибыль?
— Оно самое. Ему столько должны были через двадцать лет заплатить за концерт, который он теперь не сможет дать.
— Ибо повреждённый палец не позволит ему играть на скрипке.
— Почти так. Повреждённый палец не позволит ему научиться играть на скрипке.
— Понятно. А на вопрос ответчика, что же это за музыкант, который не умеет играть, он ответил, что такой вопрос — дискриминация альтернативных музыкантов?
— О. Я вижу, ты уже понимаешь его логику. Но второй повод ещё интереснее. Плагиат.
— Плагиат?!! Это же — библия, Том!
— Хайднагер сказал, что один русский учёный недавно открыл, что в хронологии есть ошибки. И Христос жил не две тысячи лет назад, а всего пятьсот. Хайднагер однако утверждает, что пересчитал хронологию методом этого учёного и выяснил — на самом деле Христос жил на прошлой неделе.
— И что Иисуса на самом деле звали Хайднагер?
— Нет. Хайднагер всего лишь предоставил текст своего письма, где изложен фрагмент из библии.
— Ну и какого чёрта тогда?
— Дело в том, что, поскольку Иисус жил на прошлой неделе, то все библии, выпущенные ранее, пишут о каком-то другом Иисусе. А письмо Хайднагера написано уже после появления настоящего Христа. Поэтому он-то как раз пишет об настоящем Христе. Пишет первым на Земле. Что подтверждают учёные.
— Из открытой им же академии?
— Зришь в корень. Раз в институтах можно изучать креационизм, то, по мнению Хайднагера, можно изучать и теории того русского учёного. Соответственно, он зарегистрировал институт, занимающийся проблемами хронологии. И его троюродный брат от имени учёных подтвердил, что Христос жил на прошлой неделе и первым про него написал именно Хайднагер. А издательство, соответственно, украло его текст.
— Но этому тексту ведь уже тысячелетия.
— Это — буквам. А вот персонаж — новый. Впрочем, Хайднагер в качестве альтернативы предлагал издательству написать на обложке, что в их книге имеется в виду иной Христос. Не тот, который сын бога согласно нашей вере. Совпадение имён случайно.
— И что ты сделал?
— Отложил слушание. Что я ещё мог сделать? Однако вчера я поймал себя на странной мысли. Вот эти истцы, о делах которых так часто вспоминает Хайднагер, эти целители, учёные, однополо брачующиеся, ещё хрен знает кто, я ведь их тоже встречал. И в их поросячьих самодовольных глазках я всё время видел какую-то издёвку. Не осознавал этого, но видел. Они как будто говорили: мы тут короли. Мы умеем вертеть законом в свою пользу, можем нанять дорогих адвокатов, мы подкупаем сенаторов, мы собираем толпы людей по пустяковым поводам, а ты ничего не можешь с нами сделать. Это уже не твой мир, это — наш мир. Кто-то из вас хотел как лучше, а получилось так, что ваши лозунги отлично подошли для набивания наших карманов, получения нами исключительных прав, выделения нас в привилегированные группы. Дайте нам ещё, расширьте наши полномочия. Мы будем пользоваться созданным благодаря вашей науке, но при этом плевать на неё, ругать её и выращивать альтернативную псевдонауку, а вас обяжем считать её точно такой же наукой. Мы будем наслаждаться вашей культурой, а вам взамен подсовывать суррогат. Но вы должны считать, что он — тоже культура. Вы будете рожать детей, чтобы они работали на наше благо, а мы будем называться семьёй. Знаешь что ещё сказал мне Эрни? Он сказал: «я не остановлюсь». Я и теперь понимаю, что он не остановится, пока не остановятся все они. Это — война, Генрих. Мы на поле боя. И таких Эрни будет всё больше. Главное только начать.
— А что потом? Хаос и разрушения? Диктатура?
— Я пока не знаю, Генрих. Надеюсь, Эрни знает.
Они пожали руки и разошлись. Каждому из них предстояло вынести ещё немало исков от Эрни. Видеть его ухмылку, внимать его логическим вывертам, искать способы обойти его требования.
И думать, а не напрасно ли Эрни? И не напрасно ли они?