Гораций

Улицы Рима, за редким исключением, были кривыми и узкими, на них с трудом могли разъехаться две повозки. Самая большая ширина, зафиксированная археологами, не превышала семи-восьми метров. Вот как описывал сатирик Ювенал уличное столпотворение в столице:

…а нам, спешащим, мешаетЛюд впереди, и мнет нам бока огромной толпоюСзади идущий народ: этот локтем толкнет, а тот палкойКрепкой, иной по башке тебе даст бревном иль бочонком;Ноги у нас все в грязи, наступают большие подошвыС разных сторон, и вонзается в пальцы военная шпора.Видишь дым коромыслом? – Справляют в складчину ужин:Сотня гостей, и каждый из них с своей собственной кухней;Сам Корбулон не снесет так много огромных сосудов,Столько вещей, как тот маленький раб, прямой весь, бедняга,Тащит, взяв на макушку, огонь на ходу раздувая.Туники рвутся, едва зачиненные; елку шатаетС ходом телеги, сосну привезла другая повозка;Длинных деревьев шатанье с высот угрожает народу.Если сломается ось, что везет лигурийские камни,И над толпой разгрузит эту гору, ее опрокинув, –Что остается от тел? кто члены и кости отыщет?31

Днем Рим переполняли гомон толпы, ругань, шум из ремесленных мастерских, вопли детей, крики многочисленных торговцев, зазывающих клиентов в свои лавки, разносчиков и цирюльников32. Не было покоя и ночью: громыхали по уличным мостовым многочисленные телеги, везущие различные товары и продукты, поскольку по закону Цезаря от 45 года до н. э. днем им был запрещен въезд на территорию города (для ввоза строительных материалов при постройке общественных зданий и вывоза мусора было сделано исключение). Кричали бурлаки на Тибре, тянувшие баржи с зерном, и грузчики, разгружавшие суда в гавани33. Позднее поэт Марциал жаловался, что ему даже приходится на ночь уезжать из Рима в пригородное имение, чтобы выспаться:

Зачем, ты хочешь знать, в сухой Номент частоНа дачу я спешу под скромный кров Ларов?Да ни подумать, Спарс, ни отдохнуть местаДля бедных в Риме нет: кричит всегда утромУчитель школьный там, а ввечеру – пекарь;Там день-деньской всё молотком стучит медник;Меняла с кучей здесь Нероновых денегО грязный стол гремит монетой со скуки,А там еще ковач испанского златаБлестящим молоточком стертый бьет камень.Не смолкнет ни жрецов Беллоны крик дикий,Ни морехода с перевязанным телом,Ни иудея, что уж с детства стал клянчить,Ни спичек продавца с больным глазом.Чтоб перечислить, что мешает спать сладко,Скажи-ка, сколько рук по меди бьют в Риме,Когда колхидской ведьмой затемнен месяц?Тебе же, Спарс, совсем и невдомек это,Когда ты нежишься в Петильевом царствеИ на вершины гор глядит твой дом сверху,Когда деревня – в Риме, винодел – римский,Когда с Фалерном винограда сбор спорит,А по усадьбе ты на лошадях ездишь,Где сон глубок, а голоса и свет солнцаПокой нарушить могут, лишь когда хочешь.А нас толпы прохожих смех всегда будит,И в изголовье Рим стоит. И вот с горяВ изнеможенье я на дачу спать езжу34.

Ночью Рим страдал не только от шума, но и от бандитизма. Улицы города не освещались и, если на небе не было луны, погружались в непроглядную тьму. Люди крепко-накрепко запирались в своих домах и лавках и старались без серьезной надобности не показываться на улицах. Если все же нужно было выйти, то богачи обычно передвигались по ночному городу в сопровождении многочисленных вооруженных рабов с факелами, а беднякам оставалось лишь уповать на удачу при встречах с грабителями или убийцами. Вот что писал об этом Ювенал:

Много других по ночам опасностей разнообразных:Как далеко до вершины крыш, – а с них черепицаБьет тебя по голове! Как часто из окон открытыхВазы осколки летят и, всей тяжестью брякнувшись оземь,Всю мостовую сорят. Всегда оставляй завещанье,Идя на пир, коль ты не ленив и случайность предвидишь:Ночью столько смертей грозит прохожему, сколькоЕсть на твоем пути отворенных окон неспящих;Ты пожелай и мольбу принеси униженную, дабыБыл чрез окно ты облит из горшка ночного большого.Пьяный иной нахал, никого не избивший случайно,Ночью казнится – не спит, как Пелид, скорбящий о друге;То прикорнет он ничком, то на спину он извернется…Как по-иному он мог бы заснуть? Бывают задиры,Что лишь поссорившись спят; но хоть он по годам и                                                                  строптивый,И подогрет вином, – опасается алой накидки,Свиты богатых людей всегда сторонится невольно,Встретив факелов строй да бронзовую канделябру.Мне же обычно луна освещает мой путь иль мерцаньеЖалкой светильни, которой фитиль я верчу, оправляю.Я для буяна – ничто. Ты знаешь преддверие ссоры(«Ссора», когда тебя бьют, а ты принимаешь удары!):Он остановится, скажет «стой!» – и слушаться надо;Что тебе делать, раз в бешенстве он и гораздо сильнее?«Ты откуда, – кричит, – на каких бобах ты раздулся?Уксус где пил, среди чьих сапогов нажрался ты лукуВместе с вареной бараньей губой? Чего же молчишь ты?Ну, говори! А не то как пну тебя: все мне расскажешь!Где ты торчишь? В какой мне искать тебя синагоге?»Пробуешь ты отвечать или молча в сторонку отлынешь, –Так или этак, тебя прибьют, а после со злостиТяжбу затеют еще. Такова бедняков уж свобода:Битый, он просит сам, в синяках весь, он умоляет,Зубы хоть целы пока, отпустить его восвояси.Впрочем, опасно не это одно: встречаются люди,Грабить готовые в час, когда заперты двери и тихоВ лавках, закрытых на цепь и замкнутых крепким засовом.Вдруг иной раз бандит поножовщину в Риме устроит –Беглый с Понтинских болот, из сосновых лесов                                                               галлинарских,Где, безопасность блюдя, охрану военную ставят;Вот и бегут они в Рим, как будто бы на живодерню…35