Мятежный дом

Дика разобрал смех. Неуместный и почти непристойный смех, которого он уже не мог сдержать. Со стороны это, наверное, выглядело как приступ неудержимой икоты.

– Что с тобой? – спросил тревожно Торвальд.

– Кажется, юношу доконала-таки морская болезнь, – Холмберг пошарил в ящике стола и бросил Дику скомканный пакет. – Ну-ка, держи!

Дик не стал ловить. Не мог. От смеха руки не слушались.

– Я… – проговорил он, – я смеюсь. Это я так смеюсь. Всё нормально. Не успел научиться.

– Что смешного вы нашли в моих словах, мольодой человек? – нахмурился адмирал.

Дик ничего не смог ответить – только головой помотал. Воображение рисовало ему уморительнейшую картину: где-то в небесах под руководством архистратига Михаила работает гигантская фабрика по изготовлению военных умов – а на конечном этапе производства какой-то мелкий ангел, а может, просто бот, раскидывает их в два ящика с надписями «Рим» и «Вавилон». Направо-налево. Автоматически. Маршал Вальне и тот майор из «Бессмертных» принадлежали явно к одной серии…

– Мне, пошалюй, тоше смешно тумать, што этот мальшик мошет бить шпион, – сказал Лапидот. – Шельовек такого восраста дольшен бить гениальни актор, штоб так съиграть.

– Да кто вам сказал про возраст? – от волнения у Вальне пропал даже акцент. – Он сам и сказал, но здесь Вавильон, здесь можно имплантировать память клону любого возраста. Чельовек перед нами может быть старше меня.

– Подите вы к лешему с такими выдумками, адмирал, – отмахнулся кто-то.

– Выдумки? – Вальне вскочил было, но пол опасно накренился и адмирал сел. – Как этот мальчик может в свои годы столь искусно владеть мечом? Те, кого он зарезаль в Пещерах Диса, были далеко не овечки. Кто научиль вас, юноша?

– Я сам не знаю, как это получается, сэр, – попытался объясниться юноша. – Наверняка здесь полно флордсманов лучше меня, просто бандиты привыкли иметь дело с беззащитными и не ожидали нападения… А меня учил Майлз Кристи, шеэд. И потом еще оказалось, что он сам и изобрел флорд. Он меня так гонял, что мне пространство с бутылочное горлышко казалось.

– Шеэд? – Вальне отмахнулся. – Скажите еще, сам Ааррин.

– Нет. Диорран.

– Да прекратите издеваться над нами, сопляк! Диорран, ри’Даррин, изобретатель орриу, был твоим учителем? Да за одну эту льожь тебя сейчас стоило бы утопить. Ричард Суна, настоящий христианин и мученик, умер на арене, а ты подделка, фальшивка.

Дик не желал больше этого слушать. Он отстегнулся от сиденья, не без труда преодолел расстояние до двери и вышел в коридор.

В этом коридоре было шесть люков: в кают-компанию, в рубку, в туалет, на мостик, на нижнюю палубу и наверх, на воздух. Дик выбрал последнюю. Он уже оскандалился со смехом, и теперь ему очень не хотелось показывать господам офицерам, как плохо он научился плакать.

Ветер не обманул ожиданий. Одной смачной влажной оплеухой он смазал водичку, что уже пропитала ресницы и готова была выкатиться на нос. А потом влепил под дых. Дышать и хоть что-то видеть можно было только к нему спиной.

Дик привычным уже движением пристегнулся к лееру и встал к ветру спиной, лицом по ходу навеги. Ветер давил на спину, и юноше казалось, что если бы он даже захотел упасть на спину – не смог бы.

Небо впереди было чуть светлее, чем позади – навега шла на юго-запад, прямо на гору, отлитую из темно-зеленого стекла. С непривычки можно было сорваться в панику при виде этой громады, катящейся на судно, но Дику это зрелище было уже не в новинку. Он знал, что вода не сомнет корабль, а поднимет его на горбу так высоко, что сигнальная мачта оборвет тучке-другой грязно-серый подол. И лишь на самом гребне вала, когда навега изогнется до визга в сочленениях и соскользнет вниз, в следующий провал, через борт перекатится волна и ветер добросит брызги до надстройки.

Так оно и случилось. А потом еще раз и еще.

Спокойно, сказал себе Дик. Разве не так происходит всегда? Вверх-вниз, ветер в спину и брызги в морду, но нужно просто двигаться дальше, не гадая, которой из этих волн в конце концов удастся тебя перевернуть.

– Накинь капюшон. Незачем снова падать с простудой, – сказал Торвальд.

Потом они долго молчали, вцепившись в леер. Вода меняла цвет с темно-зеленой на темно-лиловую: садилась Анат. Наконец Торвальд хлопнул юношу по руке и показал вниз: пойдем.

– Вы это имели в виду? – спросил Дик в сушилке, расправляя на вешалке плащ. – Когда говорили про дом соседа?

– Не совсем. Но что-то очень близкое, – Торвальд тоже снимал мокрую одежду.

– Я не понимаю, – Дик повесил свою тунику рядом с капитанской, захлопнул створки сушилки и прислонился к ней лбом. – Коматта нэ! Почему люди верят во всякую фуннию, когда нужно вынуть голову из… из-подмышки и посмотреть на вещи прямо?

– Ну, в гипотезу адмирала Вальне всерьез не поверил никто, кроме адмирала Вальне. Да и он скоро переменит мнение. Эта гипотеза явно пришла к нему экспромтом и совершенно не держит воды, в чем он скоро убедится сам. Наша с тобой проблема в том, что наиболее компетентным людям в «колонии прокаженных» очень трудно принимать советы от кого-то втрое младше себя.

– Наша с вами, сэр?

– Да, – уверенно сказал Торвальд. – Наша с тобой. Я, видишь ли, хочу стать человеком твоей, как ты выразился в прокламации, клятвы.

Дик удивился главным образом тому, что его способность удивляться, оказывается, еще не исчерпалась.

– Мне понравились твои… воззвания, – пояснил контр-адмирал Нордстрем. – Видишь ли, я боялся, что ты окажешься… вторым отцом Мак-Коннахи. И что мне придется… принять страшное решение.

– Поступить как Габо Дельгадо.

– Да. Я надеюсь, ты поймешь.

– Пойму, – Дик хмыкнул. – Чего ж тут непонятного. Если какой-то дурак губит людей без всякого смысла…

– Отец Мэтью не был дураком, – оборвал его Торвальд. – Он был добрым человеком, принимавшим многое близко к сердцу. И очень хорошим священником, взвалившим на себя груз чужой боли. Это и свело его с ума. У тебя с ним много общего, Ричард. Та же доброта и та же вера. Только он был совершенно неспособен на компромисс.

– Вы тоже ничего не поняли, – Дик снова почувствовал горечь под языком. – Может быть, он был хорошим человеком. Но он точно был плохим священником. И погиб потому, что потерял веру, струсил и пошел на компромисс.

– Ричард, ты не знал его ни единого дня…

– Послушайте, если бы вам рассказали о человеке, который повел свой флот на бессмысленный бой и погубил всех людей и все корабли, и сам погиб, не добившись ничего, не причинив противнику никакого урона – вы бы поверили, что он хороший командир? – Дик вытер лоб: в сушилке стало жарко. – Я не знал отца Мэтью, но я вижу, что он оставил после себя развал. То, что «колония прокаженных» держится вместе, так это благодаря вам с фрей Риддерстрале. Он мог быть хорошим и добрым человеком, но как священник он никуда не годился. Вам кажется, что компромисс – это договариваться с вавилонянами. Но отчего с ними не договариваться, если они, как и мы – дети Божьи? И говорить им об этом – работа священника. Если священник испугался…

– Послушай, дурачок, – Торвальд протянул было руку, потом вспомнил, что Дик не переносит прикосновений. – То, что ты способен и готов пойти на мученичество, не значит, что ты такой один…

– Да вы ничего не поняли! Я не говорю, что отец Мэтью испугался смерти. Он испугался жизни. Мученичество – это… правда, это царский путь. Я только здесь понял. То есть, Христос – Царь, это без вопросов. Но если говорить о страданиях, то за тебя всё сделают другие, вот я о чем. И крест сообразят, и венок, и багряницу. Да, тут есть чего бояться – а беспокоиться не о чем. Царский путь. Сэр, простите, мне не хватает слов, но вы очень умный человек и, наверное, сами поймете, что к чему. Раньше, в молодости, – Дик был сосредоточен настолько, что не заметил, как Торвальд подавил смешок, – когда говорили «подражание Христу», я думал в первую очередь о Страстях. Глупость. Сейчас я думаю, как Он три года учил и странствовал, и не знал, где будет завтра спать и что есть – а с Ним были люди, и о них тоже приходилось думать… И не просто думать, где для них добыть еды на сегодня – ведь не каждый же день Он устраивал преломление хлебов. А думать еще и о том, как они смогут жить дальше, когда Ему придется уйти. Думать об их душах. Чтобы они перестали цапаться, кто будет первым в Царстве. Или говорить – о, вот тут нас не приняли, давайте засыплем их огнем. И посмотрите – когда Он ушел, они ведь смогли сами. А когда ушел отец Мэтью – что он оставил? Просто кучу людей, которые его оплакивают?