Страница 20 из 54
То, что мы сказали относительно связи между логикой и метафизикой, возможно, покажется удивительным людям, привыкшим рассматривать логику в качестве науки, господствующей над любым возможным знанием только на том основании, что любое рассуждение должно подчиняться ее законам; тем не менее совершенно очевидно, что метафизика, именно в силу своего универсального характера, не может подчиняться ни логике, ни какой-либо иной науке; ошибка в таком случае заключается в том, что знание рассматривается только как рациональное знание, то есть как знание, ограниченное пределами разума. Тем не менее здесь необходимо все же про вести различие между метафизикой как таковой, как чисто интеллектуальной концепцией, и различными формами ее выражения; в то время как первая вполне свободна от всех ограничений, связанных с условиями индивидуального существования, и поэтому свободна также и от самого разума, формы ее выражения — в той мере, в какой это возможно, — могут являться чем-то вроде перевода метафизических истин на язык дискурсивного и рационального мышления, поскольку само устройство человеческого языка не позволяет без этого перевода обойтись. Логика и математика являются исключительно рациональными науками; изложение метафизики может предполагать аналогичный аспект в том, что касается формы метафизики (но только в том, что касается ее формы), а в этом случае такое изложение может быть согласовано с законами логики, поскольку и сами эти законы основаны, в сущности, на метафизическом базисе, без которого они были бы лишены какой-либо ценности; в то же самое время это изложение, если оно в действительности основано на подлинной метафизике, обязано быть построенным таким образом, чтобы оставить открытой саму возможность для перехода к концепции бесконечного и безграничного как к области чистой метафизики.
Что же касается науки о нравственности, или этики, то мы уже немного о ней сказали в нашем очерке о составных элементах религии, и сейчас нам придется обратиться к ее специфически философским концепциям, насколько их вообще можно отличить от концепций религиозных. Во всей области философии в целом нет ничего более относительного и более ограниченного, чем этика; на самом деле она уже не представляет собой никакого даже самого ограниченного знания, являясь просто массой более или менее связанных между собой рассуждений, цель которых может быть только чисто практической, несмотря на распространенные иллюзии по этому поводу. На самом деле перед нами определенным образом сформулированные правила человеческого поведения, потребность в которых обнаруживается исключительно внутри социального порядка, поскольку эти же правила вообще не имели бы никакого смысла, если бы не тот факт, что человеческие индивиды живут в более или менее организованных общественных группах; кроме того, эти правила, вместо того чтобы рассматриваться, как на Востоке, исключительно с социальной точки зрения, формулируются в соответствии с той моральной точкой зрения, которая совершенно чужда большей части человечества.[57] Мы уже видели, каким образом эта точка зрения появляется в ряду религиозных концепций, связывая общественный порядок с той доктриной, которая уже испытала на себе определенные воздействия со стороны человеческой чувственности; но за пределами этого особого случая трудно найти какое-то оправдание для ее существования.
За пределами религиозной точки зрения, в рамках которой этика только и имеет некоторое оправдание, все, что связано с этими вещами, можно свести к определенной сумме конвенций, устанавливаемых и соблюдаемых только для того, чтобы сделать общественную жизнь людей возможной и выносимой; но если этот конвенциональный характер этики открыто и честно признать, то не может быть и речи об этике философской. Именно человеческая чувственность в поисках материала для удовлетворения своих собственных потребностей изобретает эти конвенции и выдает их за то, чем они в дёйствительности не являются; отсюда же возникают и самые разные теории, которые иногда имеют открыто чувственный характер как по форме, так и по содержанию, а иногда маскируются за видимостью рациональных построений. Кроме того, если сама нравственность, как и все, что связано границами общественной жизни, изменяется в соответствии с обстоятельствами места и времени, то и этические теории, как бы они ни противопоставлялись реальной жизни того или иного общества, в любом случае стремятся оправдать те правила поведения, которые в этом обществе соблюдаются его большинством. Этого должно быть достаточно, чтобы показать, что эти теории лишены какой-либо действительной ценности, поскольку в конечном счете они создаются каждым философом в отдельности только ради того, чтобы оправдать свое собственное поведение или поведение его друзей.
Замечено, что этические теории подобного рода выходят на свет в периоды интеллектуального упадка, и это, без сомнения, происходит потому, что такой период либо связан с распространением сентиментализма, либо является его следствием, а также еще, возможно, и потому, что в этот период, с его характерным погружением в разного рода иллюзии, еще сохраняется какое-то слабое подобие способности мыслить. Именно с таким феноменом мы сталкиваемся в истории греков: после того как последний вклад в их интеллектуальную культуру был сделан Аристотелем, более поздние философские школы, такие как эпикурейцы или стоики, уже все подчиняют моральной точке зрения и благодаря этому они и приобретают определенный успех у римлян, для которых вообще всякое рассуждение более высокого порядка было почти недостижимым. Тот же самый феномен встречается и в наши дни, когда «морализм» становится фактически безудержным, но уже с тем отличием, что его распространению предшествует то вырождение религиозной мысли, которое так ярко демонстрирует, например, протестантизм; кроме того, вполне естественно, что люди, ментальность которых сориентирована только на практику, люди, живущие в материальной по своему характеру цивилизации, будут искать удовлетворения своих желаний в том фальшивом мистицизме, который находит свое выражение в том числе и в философской этике.
Мы уже завершили обзор тех отраслей философского знания, которые обладают ясно определенным характером, но область включает в себя и множество разнообразных элементов неопределенного характера, которые вообще нельзя объединить друг с другом на основании свойственных самим этим элементам признаков, но которые тем не менее нередко входят в ту или иную философскую систему. Поэтому даже после того, как мы отделили метафизику от так называемых философских наук, сохраняется потребность отделить ее также и от многих философских систем, которые чаще всего возникают в результате чьей-либо попытки создать нечто оригинальное в области интеллекта; выражаемый такой претензией индивидуализм самым очевидным образом противоположен духу традиции и совершенно несовместим с любыми концепциями подлинной метафизики.
Чистая метафизика неизбежно исключает всякую систематизацию, поскольку любая система не может не являться закрытой и ограниченной концепцией, полностью содержащейся внутри более или менее строго определенных границ, и в этом своем качестве она совершенно несовместима с универсальностью метафизики; кроме того, философская система всегда принадлежит какой-то отдельной личности, то есть является конструкцией, представляющей собой исключительно индивидуальную ценность. Кроме того, каждая система неизбежно возводится на каких-то специальных и относительных по своему характеру предпосылках и поэтому в действительности является не чем иным, как определенным развитием некоторой гипотезы, в то время как метафизика, обладающая характером абсолютной определенности, не допускает ничего гипотетического. Это не значит, что какая-то система не может содержать в себе определенный элемент, который является истинным в отношении того или иного частного положения; но совершенно неправомерно утверждать то же самое в отношении системы в целом, и ложь свойственна именно самой систематической форме любой рассматриваемой в целом концепции. Лейбниц был прав, когда говорил, что «каждая система истинна в том, что она утверждает, и ложна в том, что она отрицает», и это на самом деле означает, что система ложна настолько, насколько узко и строго она ограничена, или, иными словами, насколько она является системой, так как любая концепция такого рода скрытым образом ведет к отрицанию всего того, что лежит за ее пределами. Справедливости ради то же самое следует сказать и о самом Лейбнице, философия которого обладает систематическим характером не в меньшей степени, чем у других философов; та подлинная метафизика, которую у него можно найти, заимствована им у схоластов, но даже и в таком виде он часто искажает ее, будучи не в состоянии верно понять. Что же касается утверждения о том, что всякая система истинна в том, что она утверждает, то его не следует понимать в духе эклектики; оно просто означает, что некоторая система истинна в той степени, в какой она оставляет открытой возможность развить при случае те элементы своего содержания, которые не столь строго определены, как система в целом; на самом деле это вполне очевидное условие, хотя оно и предполагает отрицание системы как таковой. С другой стороны, метафизика, область применения которой находится за пределами вещей относительного характера, за пределами всего индивидуального, именно по этой причине избегает любой систематизации, и по той же самой причине она не может быть выражена никакими формулами.
57
И здесь, и в других местах Генон ставит под сомнение универсальный характер морали, связывая ее происхождение с определенными стадиями разложения традиционного общества.