Страница 8 из 15
– Ты в детстве воровал яблоки?
– Тоннами!
На террасе ресторана играли гитарист и скрипач. Паук устроил логово в конусе лампы. Темнота ползла из тесных проулков внизу, из погребов и чуланов. Вечерняя Прага зажигала огни.
Они ели запеченную утку и пили сваренное монахами пиво. Говорил в основном Корней. Проматывал биографию в обратном порядке: эмиграция, чехарда со сменой профессий на родине (он побывал почтальоном, верстал сайты, ремонтировал кондиционеры), студенчество…
В университете он слыл молчуном, но при Оксане удивительно легко раскрывался. Слова лились потоком. Она же внимательно слушала, поглаживая бокал.
– Ты упомянул интернат, – заметила Оксана. – Твои родители…
– Нет-нет, они живы. По крайней мере, мама. Папа бросил нас, когда я ходил в садик. Это был не сиротский приют. Просто школа, в которой мы жили с понедельника по пятницу. Достаточно жесткая школа.
– Было трудно?
– Пришлось приспособиться. Я рос книжным мальчиком. В интернате таких недолюбливали. Некоторые ребята преподали мне урок выживания.
– Но почему интернат?
Он посмотрел на черепичные складки за перилами.
– Мама налаживала личную жизнь. Она частенько ошибалась в мужчинах. Не всем отчимам я приходился по душе.
– Вы общаетесь сейчас? С мамой?
– Периодически созваниваемся. Я рад, что она заново сошлась со вторым своим кавалером. Он неплохой человек.
– Мне кажется, ты – неплохой человек. – Оксана склонила набок голову. – Но я тоже постоянно ошибаюсь в мужчинах. В чем загвоздка?
– Загвоздка?
– Да. Никак не удается нащупать. Ты симпатичный, умный, добрый, ты – трудяга. Где же подводные камни? Не знаю… Жена в Днепре? Дети?
– Ни жены, ни детей.
– Боже! – Она закрыла ладонью рот в притворном шоке. – Ты… идеал!
– Не буду спорить, – засмеялся Корней.
– Но, без шуток, – Оксана провела ногтем по ободку бокала, – мне давно не было так спокойно с парнем.
Его сердце забилось быстрее.
– Я разучился ходить на свидания.
– Аналогично.
– Только не ты, – усомнился Корней, – уверен, у тебя нет отбоя от поклонников.
– О‘кей, я пользуюсь определенной популярностью среди турок и интернет-эксгибиционистов. Но практика оставляет желать лучшего. Мне двадцать пять, и пять лет я встречалась с одним парнем.
– Это долго.
– Чересчур.
– Давно расстались?
– Как поглядеть. Может, зимой. Может, прошлой зимой.
Корнею показалось, что ей неприятно вспоминать бывшего.
– По сути, я сбежала от него сюда.
– Он тебя… обижал?
– Физически – нет. Больше морально. Ваня был трудным человеком. Помешан на чистоте. Аккуратен до омерзения. Нет, я сама чистоплотна, но его поведение в быту граничило с ненормальностью. Он выдумал свод правил. Как мыть полы. Как стирать одежду. Я чувствовала себя в плену. В натуральной клетке. А хуже всего, что мании стали передаваться мне. Как и он, я вскакивала ночью, чтобы проверить замки, даже зная, что они заперты.
– Синдром навязчивых состояний, – сказал Корней.
– Вот-вот. В прошлом году он уехал на заработки, и первое, что я сделала, – разбросала по комнатам вещи, скомкала его драгоценные гардины, высыпала на пол землю из цветочного горшка. Он бы лопнул от ярости.
– Прости за вопрос… – Корней был озадачен. – Но ты такая эффектная, сексуальная девушка. Зачем ты это терпела?
– Спасибо за комплимент. Что ж…
– Не отвечай, если не хочешь.
– Хочу. – Она отхлебнула пива. – Как я и говорила, мне было двадцать – безмозглая девчонка. Ваню я знала с детства. Он жил по соседству. Такой тихий замкнутый мальчик. В четырнадцатом его призвали в армию, отправили на восток. Он вернулся через месяц – наступил на мину. Ему ампутировали половину ступни. И как-то случайно мы разговорились в лифте. Слово за слово, он пригласил меня в кино. Я пошла… из жалости, думаю. И вскоре мы уже вместе снимали квартиру. – Оксана улыбнулась: что было, то было. – Он не тянул резину – сразу вывалил на меня все свои бзики. Расскажи я родителям, они бы забрали меня домой. Но я привязалась к нему. Считала, что обязана его опекать.
Нет, у нас были нормальные дни. Но все, что я вижу, оборачиваясь, – как я драю чертов пол, а он стоит надо мной, катает в пальцах свинцовые шарики, и они так ужасно дребезжат…
На террасе благоухали розы, но Корней словно унюхал аромат стирального порошка, узрел себя, десятилетнего, трущего белье о ребристую доску. За спиной маячит отчим, он пахнет одеколоном и перегаром.
– Старайся, пацан. Старайся, чтобы я видел.
«Милая, – подумал Корней, – мы с тобой похожи».
– А потом, – продолжала Оксана, – он уехал в Польшу. На год, и это был потрясающий год. Будто с моей шеи сняли ярмо. Я гуляла, читала, общалась с новыми людьми. Записалась на десяток курсов. И поняла, что не смогу жить, как раньше. И еще поняла, что совсем его не люблю.
– Как он принял твое решение?
– Плохо. Скандалил, угрожал. Он ведь купил обручальное кольцо на заработанные деньги. Но мой запас жалости иссяк. И вот я здесь.
Корней поднял бокал:
– За «здесь».
– Ура.
Они чокнулись. Оксана сказала, прищурившись:
– Я рада, что в тот день надела каблуки.
Парня на кладбище самоубийц звали Иржи. Он был фотографом. Иржи страдал от болезни, описанной невропатологами Вестфалем и Желино: нарколепсии. В школе его прозвали Спящей Красавицей. За день парень неудержимо засыпал около тридцати раз. Прогуливаясь по парку, обедая, занимаясь спортом – он вдруг цепенел. Раздражителем становился любой монотонный звук: бой часов, шорох листвы, урчание мотора. Из-за нарколепсии Иржи не водил автомобиль, не плавал, не катался на велосипеде. У него не было подружки; девушки улепетывали со свидания, на котором их ухажер вырубался с непрожеванным мороженым во рту.
Настоящая напасть.
На улице Иржи очухивался быстро – врезавшись в столб или пешехода. Но, заснув дома, он дрых часами и частенько опаздывал в офис. Пришлось уволиться и работать на себя, фотографировать для сайтов и журналов.
Его мучили гипнагогические кошмары. В момент засыпания (обычного, «горизонтального», как он это называл) Иржи видел старуху с огромными ржавыми ножницами, она щелкала лезвиями, подбираясь все ближе, и хохотала.
Проснувшись, он несколько секунд не мог ни шевелиться, ни разговаривать.
На кладбище Иржи выключился.
Перед приступом он примерялся к могильным плитам сквозь видоискатель, сквозь оконца часовни. Старуха вылезала из подвала, в рубище, с дьявольскими ножницами в клешне.
«Стоп, стоп, стоп…» – подумал Иржи.
Уснул.
И больше не просыпался.
…Прага цепенела, опоенная темнотой. Здания в стиле модерн, готика, неоренессанс, кубизм, конструктивизм, баухаус и прочее, и прочее стали шкатулками, а внутри ворочались и шептались плененные странным сном люди.
На тесно застроенных площадях, у Староместской башни, где прежде выставляли отсеченные головы преступников, в винных погребах пробуждались тени.
У костела Святого Креста и православной церкви Успения Пресвятой Богородицы рыскали тени.
Тени кишели в катакомбах под тем местом, где раньше возвышался тридцатиметровый Сталин, а теперь тикал красно-черный метроном – «кивадло».
Что-то проступало во мраке. Так под более поздними наслоениями порой проступает романская кладка.
Иржи посетил дачный поселок, перелез через забор, подобрал оброненную сапку и постучал в дверь.
Он улыбался. И крепко спал.
«Черт! – мысленно воскликнула Оксана. – Что я творю?
Ночью, голая, в квартире едва знакомого мужчины. Пусть Корней ей и понравился (очень понравился!), но на первом свидании? За кого он ее примет?
Голова слегка кружилась от выпитого вина.
«К тому же пьяная», – осудила себя Оксана.
Переступила через бортик ванной, встала на холодный чугун. Струи ударили из душевой решетки по плечам, по груди.