Страница 14 из 15
Варвара Арсеньевна попросила подождать несколько секунд и нырнула в темноту одна. Тагерт остался стоять на лестничной площадке, упиваясь нелепостью ситуации и запахом еловой живицы. Дверь медленно распахнулась, и на пороге показалась Кульчицкая, уже в домашнем облачении: в длинной юбке, шерстяном пиджаке поверх опрятной блузы и мягких осетинских сапогах. На руки были надеты белые бумазейные перчатки.
– Проходите не разуваясь. Подошвы можно вытереть о половик.
Елку внесли по коридору в большую комнату. Только теперь Тагерт смог разглядеть, куда попал. До этой квартиры не могло достучаться нынешнее время: ни в передней, ни в комнатах не было ни одной вещи, созданной за последние двадцать лет. Дубовые плитки начищенного паркета, четырехметровые потолки, высокие, всю переднюю обступившие книжные шкафы, похожие на облаченных в мундиры профессоров, безмятежное золото на корешках словарей, медицинских справочников, энциклопедий. Ни одна книга в сонном застеколье не перекрикивала остальные, ни одна не повышала голоса. Легкомысленных изданий здесь, похоже, не держали. Почтенная мебель в комнатах также не оскорбляла глаз новизной. Тяжкие портьеры с рисунком серебряных артишоков преграждали путь городскому гулу, толстые стены не пропускали шум времени. Крупно отсчитывали секунды высокие часы, напоминающие исповедальню. Под иконой Тихвинской Божьей матери смотрела сквозь рубиновое стекло огненная точка лампады. Пастушок и пастушка мейсенского фарфора пасли круглую китайскую вазу. И во всех предметах, равно как и между ними, царил глубокий ученый покой.
В тепле ель начала оттаивать, смоляной запах брал верх над всеми прочими. Из дальних потемок тихой квартиры Варвара Арсеньевна принесла ведро не ведро, крестовину не крестовину, словом, какое-то особенное устройство для укрепления елки, чтобы можно было не просто поставить ее, но и поить водой. Тагерт подумал, что и это невиданное приспособление тоже вполне подходит для дома Кульчицкой, равно как стоявшая на конторке карельской березы дореволюционная точилка для карандашей, созданная умно и на нынешний взгляд чересчур искусно.
Оказалось, в простенки по обе стороны елки загодя вкручены тонкие винты, к которым привязана тесьма. Хозяйка сообщила, что начнет наряжать дерево завтра и вряд ли управится за день.
– Руки вы можете ополоснуть вон за той дверью. Полотенце белое, короткое. Сейчас я поставлю кипятить для вас воду.
«И это называется пригласить на елку? – подумал Тагерт. – Что же в таком случае назвать приглашением на обед? Просьбу принести мешок картошки?»
– Я накрою стол на кухне, с вашего позволения, – продиктовал низкий голос из далекого проема пышущей светом двери.
– Знаете, я пойду. Нужно составлять задания для завтрашней контрольной.
– Позвольте, Сергей Генрихович, как же я вас отпущу, даже чаю не предложив?
– Вы предложили. Спасибо, Варвара Арсеньевна, мне действительно пора.
Тащить и водружать елку входило в обязательную программу спасения одинокой пожилой женщины. Чаепитие означало доверительное общение в домашней обстановке, и Тагерт счел, что уже сделанного вполне достаточно.
– Что ж. На елку милости прошу послезавтра, – сказала Кульчицкая чопорно.
«На елку? Опять? Неужто потащимся на базар за второй?»
Тагерт мчался по Долгоруковской улице в сторону метро. Все электрические огни – фонари, окна, светофоры – казались частью огромной новогодней гирлянды, да и мороз игольчато пощипывал щеки на праздничный манер. Пару раз по дороге Сергей Генрихович фыркнул от досады: он-то думал, что все несуразицы, связанные с Кульчицкой, позади. «Надеюсь, за день она позабудет про новое приглашение», – подумал латинист, в глубине души твердо понимая, что такие люди, как Варвара Арсеньевна, ничего не забывают.
– Сергей Генрихович, а что будет, если контрольную написать на двойку?
– Ну, сначала легкое покалывание, потом красные пятна, потом…
– Я серьезно.
– Давайте дождемся результатов, потом все непременно расскажу.
В день контрольной оба отделения портфеля были туго забиты пачками тетрадных страниц. «Может, удастся хоть что-то проверить на консультации», – мрачно подумал Тагерт. После пары в аудитории осталось несколько студентов. Некоторые переговаривались, смеялись, кто-то выглядел озабоченно. Юные, почти детские лица первокурсников вроде бы показывали, что заботы их временны и несерьезны. Мол, какие невзгоды могут печалить человека с такими румяными щеками. Хотя Тагерт понимал и помнил, насколько острее лезвия юных переживаний, все же смотреть на этих шестнадцатилетних мальчиков и девочек было отрадой.
Консультация начиналась через два часа, ехать домой бессмысленно. Тагерт решил скоротать время в книжном на Калининском проспекте, ныне Новом Арбате. Сегодня мороз спешно отступил, снег рыхло лоснился и опадал, в воздухе носилась весенняя морось.
– Сергей Генрихович? Доброго здоровья!
От черной «Волги», припаркованной у входа в институт, отделился человек в черной же кожаной куртке, черных брюках и черных импортных туфлях. Галстук у человека, впрочем, был нежно-голубого цвета, с сапфировыми ромбиками. Мужчине было около тридцати или даже меньше, тщательно причесанные волосы выглядели влажными. Лицо мужчины, казалось, подверглось многолетним тренировкам по игре желваками и со временем сделалось маловыразительным прибавлением к играющим желвакам.
– Карпов, будем знакомы.
Человек с небрежной ловкостью выудил из кожаного мрака красную книжицу, распахнул ее на пару секунд и тут же отправил обратно за пазуху. Тагерт успел разглядеть только «Федеральная служба безопасности Российской федерации».
– Давайте мы вас подбросим, куда скажете, – предложил Карпов. – А по дороге поговорим.
– Собственно, я собирался своим ходом пройтись. А о чем вы хотели поговорить?
– Зачем же пешком? Вот транспорт, все для вас.
Тагерт тоскливо огляделся, словно где-то рядом могла притаиться подмога.
– Не совсем понимаю. Как, вы говорите, ваше имя?
– Игорь Иванович. Просто Игорь. Видите ли, у нас к вам личный разговор. Не хотелось бы на улице, – Карпов тоже озирался по сторонам.
– Здрасьте, Сергей Генрихович! – прозвенели в мягкой мороси голоса студентов, сбегающих по ступенькам институтского крыльца.
Что же делать, думал латинист. Конечно, можно развернуться и уйти, можно догнать студентов, вступить в разговор и замешаться в их компанию. Но раз у этого кагэбэшника какое-то дело, бегство не спасет Тагерта навсегда, только отложит и видоизменит несостоявшийся разговор. КГБ переименовали четыре года назад, применять старые методы сейчас не в моде – не те времена. Во всяком случае, так казалось Тагерту.
– Да вы не волнуйтесь, Сергей Генрихович, не обидим! – Карпов потеплел улыбкой; впрочем, глаза потеплели меньше желваков.
– Что значит «личное дело»? – Тагерт сел на заднее сиденье, стараясь сохранять невозмутимый вид.
Мужчина захлопнул за латинистом дверцу, а сам сел вперед. Машина тотчас тронулась. «Они видели, что со мной поздоровались три человека!» – подумал Тагерт.
– Дело вот какое. Мой братишка учится в вашей группе. Хороший парень, может, малость несобранный.
«Карпов, Карпов… Если этот человек приехал из-за брата, значит, не все у брата благополучно…»
– Вы уверены, что он в моей группе?
– Артем Гусельников. Мать у нас общая, отцы разные. Бывает такое, не удивляйтесь.
Машина свернула на Красную Пресню. «Не на Лубянку, уже хорошо», – бодрился Сергей Генрихович. Фамилию Гусельников он произносил на перекличке в седьмой группе еженедельно, занося в журнал перекошенную букву «Н». Вроде бы этого студента он так ни разу и не видел. «Куда мы все-таки едем?» Вслух преподаватель произнес:
– Не имел удовольствия видеть вашего родственника на семинарах.
– Дак в том и загвоздка. В сентябре он в больнице лежал с гайморитом, потом в Карловы Вары его мать отправила, в себя прийти. Потом еще что-то, сами понимаете. Теперь вот сессия на носу, мать беспокоится, конечно. А вы бы не беспокоились? Ну вот я и решил поговорить. Вы человек отзывчивый, так я слышал.