Страница 51 из 81
– Гоша...
Паренек, видно, решил, что имеет дело с каким-то знакомым хозяина домика.
– Гоша... - повторил Николай. - Так, так... Об этом деле слышал. А Витька Блоха тоже здесь?
– Ага. Лежит еще. Вам открыть?
– Валяй.
Николай спрыгнул на землю. Павлу Григорьевичу объяснять ничего не пришлось: он слышал весь разговор.
Калитка открылась, и они вошли во двор.
В ту же минуту из конуры, как развернувшаяся пружина, выскочил черный крупный пес. Жалобно звякнула цепь, зазвенела проволока, и двор огласился яростным, густым лаем.
Из домика вышел худощавый, высокий человек в лыжных зеленых брюках и белой рубашке. Он подозрительно оглядел незнакомцев и Гошу, потом цыкнул на бесновавшуюся собаку.
– Вам кого? - сумрачно осведомился он.
– Вас, по-видимому, - ответил Артамонов. - Разрешите зайти?
Гоша с тревогой поглядывал то на Блохина, то на Николая и Павла Григорьевича, чувствуя, что происходит что-то неладное.
– Прошу, - отозвался Блохин и, обращаясь к Гоше, добавил: - А ты ступай.
В полутемной, неприбранной комнате занавески на окнах были опущены, над столом горела лампа.
На низкой широкой тахте, покрытой ковром, в беспорядке лежали пестрые подушки, женский платок и кофточка. Стены были увешаны фотографиями. Их было так много, что Николай спросил:
– Фотографией занимаетесь?
– Так точно. Патент имею, - Блохин усмехнулся. - Некоторым образом частный сектор. А с кем имею честь?
– Народная дружина.
При этих словах лицо Блохина расплылось в улыбке. Как видно, он ожидал чего-то значительно худшего.
– Мы к вам насчет сына, - сказал Павел Григорьевич. Ваши семейные отношения нам известны, но мальчик не виноват. Ему школу посещать надо. За ним уход должен быть.
– Совершенно верно, - охотно согласился Блохин. - Очень правильно. Но тут закавыка есть.
– Какая же?
– Не хочет он возвращаться к деду. Никак не хочет.
Павел Григорьевич невозмутимо и как бы мимоходом заметил:
– Мы, кстати, и ваше письмо читали.
– И даже значения не придавайте! - воскликнул Блохин. В сердцах написано, ей-богу! От несправедливости батиной!
– Так что вы мальчика не удерживаете?
– Конечно, нет. Хотя душой к нему прилип, это верно. Все-таки своя кровь...
Он говорил добродушно, чуть заискивающе, но глаза смотрели настороженно.
– А другие мальчики?
– Ну что же с ними поделаешь? - развел руками Блохин. Друзья-товарищи. Попросились - устроил. Я, знаете, такой. У меня просто.
– А ведь родители ищут, волнуются. Вы об этом не думали?
– Как не думать! Так ведь не выгонишь...
– Нехорошо, Семен Захарович. Они все-таки дети, а вы человек взрослый.
Павлу Григорьевичу с трудом давался этот спокойный, даже как будто доброжелательный разговор.
Он хорошо и быстро разбирался в людях и видел, что сейчас перед ним сидит законченный подлец, с которым в другое время он говорил бы безжалостно, и тот не посмел бы так нагло и безнаказанно притворяться. Впрочем, и так приходилось говорить раньше Павлу Григорьевичу.
– Значит, квартируете? Неплохо! - иронически сказал он, решив слегка поднажать на Блохина. - У Жемчужины Черноморья?
– Я... я вас не понимаю...
– Допустим. Это к делу не относится. А теперь, - Павел Григорьевич продолжал уже. жестко и повелительно, - придется вам позвать мальчиков и уговорить их домой вернуться. Придется!
Он пристально посмотрел на Блохина, и тот, не выдержав его взгляда, отвел глаза.
– Попробую... - он неохотно поднялся.
– Вот, вот, попробуйте. А мы поможем. Да вы не трудитесь далеко идти, - не скрывая иронии, проговорил Павел Григорьевич, тоже вставая. - С крылечка им и покричим.
Ребята вошли испуганные и настороженные. Витя Блохин хромал, лицо его было в темных кровоподтеках, губа вздулась. При виде его Николай даже свистнул от удивления.
– Привет, Витя. Как же он тебя разукрасил!
Это "он" вырвалось у Николая случайно, но Витька опешил. "Откуда знает? - мелькнуло у него в голове. - Неужели Уксус попался? Вот здорово!" Но тут же новая мысль обожгла его: "Уксус был на пароходе! Он же все знает и, конечно, выдаст. А тогда..." Артамонов поймал испуганный и какой-то затравленный взгляд Витьки. "Чего-то боится, - подумал он. И что такого Николай сказал? Ах да! "Он".
Наверное, какой-то "он" его и избил. Уж не Уксус ли? Только его Николай, кажется, и знает из Витькиных знакомых. Ну, это мы еще выясним..." Ребят пришлось уговаривать долго. С непонятным упорством они отказывались возвращаться домой.
Блохин старался изо всех сил и вполне искренне.
Он, как видно, понял, что это теперь вопрос и его собственной безопасности.
Наконец Павел Григорьевич сказал:
– Вот что, хлопцы. По всему вижу - боитесь вы чего-то. И я вам от имени штаба народных дружин обещаю: в обиду мы вас не дадим. Ясно? Поможем. В любом случае поможем. Но при одном условии. На дружбу отвечайте дружбой. Идет?
Николай заметил, что требовательный, уверенный тон Артамонова, весь его суровый и твердый облик вызывали у ребят доверия куда больше, чем если бы тот говорил мягко, ласково, понимая и сочувствуя им.
Первая робкая надежда на что-то мелькнула в глазах у Витьки. Потом дрогнул Шурик. И Павел Григорьевич чутьем старого контрразведчика, привыкшего разбираться в куда более сложных движениях человеческих душ и мыслей, сразу уловил эту перемену, понял ее причину. И он все тем же тоном добавил:
– Во всем поможем. Слово старого коммуниста и старого чекиста. И еще вот что. Родителей, всех родителей, - с ударением повторил он, посмотрев при этом на Гошу, - предупредим. Дома будет порядок. И в школе, кстати, тоже. За вами теперь большая сила стоит - народная дружина.
Последние слова Павел Григорьевич произнес с таким убеждением, что даже Николай почувствовал какое-то особое волнение от мысли, что он-то как раз и есть эта большая сила.
Уходили от Блохина все вместе и, прощаясь на углу улицы Славы, условились, что Витька на следующий день после уроков обязательно придет в штаб к Артамонову.
Николай пошел провожать его.
– А полковник этот - мировой мужик, - солидно сказал Витька, но в глазах его светилось откровенное восхищение. Сколько он небось шпионов за свою жизнь поймал!