Страница 3 из 9
***
Тем не менее, часто появлялись и исчезали и новые семьи, таких хватало, которых неумолимо тянуло сюда. Такими были даже любвеобильный мальчик и девочка-великанша, которая его защищала. Деревня разрасталась, и однажды было предпринято решение построить рельсы, проходящие через весь населенный пункт и ведущие в два соседних села. Говорили, что даже та семья с окраины приложила свою руку к прокладыванию рельс, о чем никогда не подумал бы никто другой. И по ночам по ним ездили накрытые плотно вагоны с грузом. Днем по ним стучал трамвай, и часто в нем на двухместных сидениях лобызалась эти двое. Мальчик все лез к пассии, как к мамке, под мышку, утыкался носом в ее большую грудь, покусывал, лизал и целовал ее прилюдно. И никому из здешних это поведение не нравилось. Толпы бабок с набитыми корзинами картошки, папоротника, завернутых в платки, редко их сухощавые деды, и среди них – та пара, «не знающая стыда», как говорили все. Однажды шел облизанный дурачок в школу, а ему мальчишки вслед: «Фуу! Да это он за юбкой великанши бегает! Да он такой мелкий, что у нее в ногах теряется, и та его найти не может! Не отличает от каблука своей громадной туфли! Ха-ха-ха!». И он про них думал: «Деревенская шпана! Необразованные дураки! Всю жизнь и так до старости останетесь тупыми – ничего вы не знаете! И кто эта ваша великанша!?». Он плакал, а высокая девушка его опекала: обнимала и утешала: «Я же говорила: они не любят, когда кто-то выставляет интимные вещи прилюдно, они только из-за этого так говорят обо мне – я же знаю. Все хорошо, это нормально, я люблю тебя».
Я тоже, признаться честно, не всем нравился. С детства я был очень замкнут, про меня говорили: «Он сам в себе». Разница была лишь в том, что до какого-то времени, до какой-то поры меня старались наоборот поддерживать. Я не чурался никакой работы и всем помогал, кто меня об этом просил, только делал это молча. Я видел понимающие взгляды в их теплых глазах. Но это изменилось. Наша земля всегда терпела какие-то перемены: еще моя прабабушка рассказывала мне, что до войны, до людей, что устроили ее, был другой мир, и он почему-то был реальнее, чем наш. В нем все подчинялось правилам физики и химии, по ее словам, – это были две науки, могущие объяснить все вокруг до мельчайших подробностей. Ослепленный одним этим знанием, я всегда стремился к какой-то учености и много читал из тех книг, что сохранились в доме на чердаке до наших дней. Вообще наша деревня была самой полной, по моему мнению, по наличию тех рукописей, что дожили до этих пор. И я знал каждую книгу в этом месте. Не все были мне понятны, поэтому я продолжал перечитывать их снова и снова, пока меня не прозвали «книжным червем» и «занудой» за то, что все мальчишеские планы на захваты баз, постройку шалашей и слежку за девочками я не просто променивал на старые запылившиеся тома, так еще и обо всем докладывал родителям, устанавливавшим за куролесниками надзор. Я же считал, что я умнее других и занимаюсь более полезным делом, чем напрасное ломание веток, избивание палками крапивы и приставание к девчонкам, которым интересны только их куклы, и взрослые всегда были для меня большим авторитетом – теми уважаемыми людьми, что всегда заботились о нас и обязательно должны были быть осведомленными в местонахождении каждого из нас, детей.
Время сменилось, точно кто-то внедрился в него, засунул пальцы в песок и провел по нему ладонями, разрушая прибрежный замок. Даже в деревне люди стали обособленнее, уже меньше ходили друг к другу в гости, – даже старые друзья, – больше ездили в город и продавали урожай там. Мы стали разрастаться и кто-то уже даже отказался от своего хозяйства. Каждый стал учиться всему сам, либо работать в более крупных населенных пунктах, чтобы без помощи других облагородить себя и свой участок. Мы стали одинокими. Я мало общался с другими, но то, что теперь никто не здоровался со мной, не просил моей помощи и не принимал ее, никто не звал меня строить грязный шалаш и не обижался на меня за отказ, не нравилось мне.
Позже отношение других ребят стало быть похожим на отношение диких зверей: если я молчал, меня считали странным, а странных недолюбливали именно за их непредсказуемость, которая считалась опасной. Как-то раз после школы на пути домой меня даже перехватили на разборки. Меня называли тупым те, кто знал меня давно, кому я помогал и дома, и на учебе, говорили, что я болен душой и что со мной небезопасно находиться даже. Оскорбления они подбирали так, что многие слова я никогда и не слышал даже, при всей моей начитанности. Будто я какой-то чумной. Мне в глаза не хотели смотреть – боялись. И я тут же вспомнил ту новую семью с окраины. По груди моей волной прокатилось неприятное чувство. То ли девушка бледная та тоже была какой-то жертвой этих внезапных изменений в сердцах людей, то ли окружение ее и впрямь было виновато в наших бедах. Между этими двумя мыслями метался я, и ни одна из них меня не утешала. Спина моя дрожащая от мурашек ощущала уже грядущие побои, которые я видел на других, и в то же время мне не верилось, что такое может быть. Остановил их тогда только мой нынешний друг. Миловидный, смазливый, как девочка, и золотой, как волос рассветного солнца, путающийся между деревьев, он появился там в самое нужное время. Кто мог подумать, что этот низенький мальчишка так силен, что сможет защитить меня, слабака, от пятерых ребят?! Вот и я не ожидал такого. Каждый из них тогда с синяком под глазом, переломанной костью руки или ноги или хотя бы с царапиной побежал домой, чтобы жаловаться. И исходя из того, что я тогда увидел, я бы даже сказал, что парень этот силен не кулаками, а своей волей, что создавалась правдой, всегда стоящей за его спиной.
– Маней меня зовут, – представился мне он, когда я не мог оторвать от него выпученных от страха глаз.
– Это как кошку что ли? – удивился я.
– Дурак что ли? Кошку Манюней зовут или Марусей. А я просто Маня.
Позднее его имя стали произносить как Манджиро, так как оно более полное и менее ласковое, чем Маня, и сокращали до Джиро, реже – до Майи, что тоже не сильно было похоже на мужское. Однако кровь в нем кипела, как в варваре. Даже в десять лет для меня он был огромным примером, заслуживающим подражания и любви, какой учили, насколько я знаю, древнегреческие философы – к своей семье и своим друзьям. «Сторге» это называлось по-другому, хотя иногда это слово и имело романтический характер (это уже когда любовь творилась между мужем и женой). Но мой Маня, которого я знал, всегда говорил глупые, несравненно с его большим потенциалом и умом глупые захватнические мечты. Он говорил, что станет королем Холодной страны, что, когда первый снег года, который наступит десятки лет спустя, покроет миллионы гектаров, как белый с багровыми лилиями королевский плащ, тогда он будет править этой страной. Этот огонь, горевший у него в груди, создавал ореол рядом с ним, которого боялись некоторые люди.
Если честно, в этот момент я даже отложил ручку, приостановив процесс написания истории. Так сильно мне самому понравилась эта фраза: «Он говорил, что станет королем Холодной страны, что, когда первый снег года, который наступит десятки лет спустя, покроет миллионы гектаров, как белый с багровыми лилиями королевский плащ, тогда он будет править этой страной. Этот огонь, горевший у него в груди, создавал ореол рядом с ним, которого боялись некоторые люди». Это максимально точно описывает Маню, как бы расплывчато на самом деле это ни звучало. Именно в этот момент я решил назвать книгу «Его багровые лилии» и нарисовать на обложке эти цветы в момент, когда они, тлевшие от огня, остывают под тонким свежим тюлем из снега. Это его собственный гербовый знак – багровые лилии. Именно их выращивала госпожа Фаина, о которой я напишу в следующей главе.
***
Вы, наверное, спросите, как мы подружились? За его спиной я стал яркой защищенной тенью, благодарной яркому спасителю, но одного сюжета было мало. Долгое время Маня доставал меня своими шалашами в лесу, охотой на кабанов, от которых он только и делал сам, что удирал. Да-да, с этого начинался путь великого короля. Но я к тому привык.