Страница 6 из 9
– Сейчас не сможет, – баба Валя опять всплакнула, – ему же десять лет только!
Помолчали.
Солнце июльское начинало припекать, день расцветал, нарядные, по случаю посещения рынка, городские, пестрыми шеренгами шли мимо торговцев, собирались кучками на площади, встречаясь со знакомыми, каждого разглядывая, кто, в чем одет. А одеты все были по-летнему, что уже было праздником после долгой зимы – в разноцветных шортах, футболках, в легких рубашках и кофтах навыпуск.
Любил Колька эти утренние часы, не стесняясь, разглядывал прохожих, кивал местным и здоровался с ними, проходя мимо.
Неважно, сколько он выручит денег за свой товар, важнее – этот светлый праздник провинциального базара, звонкие крики детей, идущих за руку с родителями.
– Мам, купи то, купи это!
Колька иногда, когда чья-то молодая мама сердито отвечала:
– Зачем тебе это? Все равно есть не будешь! – протягивал ребенку морковку и на сердитый окрик мамаши, примерительно отвечал:
– Это подарок! Отказываться нельзя!
Мать улыбалась, Колька улыбался, малыш счастливо смеялся.
… В этот час, как обычно, торговала где-то в дальнем конце Марковна, оставляла пост под присмотр соседки и отправлялась вдоль торгового ряда посмотреть, кто, чем и почем торгует, а главнее всего – поговорить с каждым, узнать новости. Бывало, возвращалась она к своему месту, когда рынок уже расходился.
Остановилась она и возле Кольки, потрепав его, вместо приветствия, по почти лысой уже голове.
– Коль, – попросила она, – приди после обеда Степанычу моему помочь, он какую-то балку на крышу закинуть собирается. Велел, если встречу тебя, попросить.
– Приду, – пообещал Колька, – а что, сын-то пишет?
– Пишет, слава богу, как-нибудь до конца дотянем!
Степаныч болел раком. Он знал, что жить уже не долго. И вот появилась у него идея отремонтировать свой старый уже дом, чтобы передать его сыну с его семьей. Чтобы жил он после него в их семейном гнезде, чтобы мать – Марковна не осталась одна, вообщем, это было его завещанием. – Ни разу не поинтересовался Степаныч, а хочет ли этого его сын, он был просто уверен – а кто же от такого подарка откажется!
Вообщем, это стало делом его жизни и оттого в этот, может быть, последний его год на земле, он не горевал, некогда было о раке думать! Он хотел только одного – успеть! И, конечно, кто мог, ему помогал.
А сын никогда сюда, конечно, не приедет. Жил он давно на Дальнем Востоке, все у него там было хорошо, зачем ему сюда?
Марковна это понимала, но Степаныча было жалко, и она в письме все рассказала сыну и попросила только одного – раз в месяц писать отцу, уведомить, что он обязательно сюда вернется и будет с семьей жить в обустроенном уже доме.
Сын писал.
– Может, хоть в отпуск в этом году приедет?– приободрял Марковну Колька.
– Ты что, Коль, Где ж таких деньжищь взять?! На самолете со всей семьей туда -обратно, это тридцать пять! А их четверо!
Колька согласно кивнул головой:
– Приду,– передай Степанычу! Часа в три!
… Еще издали заметил Колька плывущую, словно пава, вдали торгового ряда Марию Петровну. Было ей уже под восемьдесят, впрочем, точного возраста ее никто не знал, потому что, хотя и была она местная, ни с кем особенно близко не сходилась. И возраст ни лицо, ни тело ее не выдавали. Одевалась она всегда по-городскому, без уложенной прически и накрашенных губ на улицу не выходила.
Такой и прожила здесь бывшая учительница, а теперь пенсионерка и давно уже вдова Мария Петровна.
На руке у нее висела корзинка и шла она, естественно, не торговать, а за покупками к своему столу. А покупать, и много, у нее теперь был повод. Такой повод, что завидев ее, тетки, сидящие в торговом ряду, побагровели лицами и зашушукались.
О чем, Колька знал и сначала не верил. Мало ли бабских сплетен вокруг! Но недавно был случай. Полгода назад прибился ко двору Марии Петровны какой-то то ли узбек, толи таджик – мигрант, одним словом, имя у него было какое-то мудреное, и местные звали его Ибрагимом.
А звали потому, что за свое гостеприимство – за кров, за стол, словом за то, что дала бедолаге, плохо говорившему по-русски, нормальную человеческую жизнь, сдавала его Мария Петровна в работники. Кому нужно было огород вспахать, по хозяйству что-то подремонтировать, баню построить, крышу перекрыть – обращались теперь к Марии Петровне.
Та договаривалась о цене, получала деньги – разве на пенсию проживешь? И строго по часам выпускала Ибрагима со двора.
Работник он был хороший, не пил, не курил. Все были довольны.
Но пошли слухи. И тут случилось, что услуги Ибрагима и Кольке понадобились. Севши посреди рабочего дня обедать, Колька мучаясь этими слухами, осторожно у Ибрагима спросил:
– А ты что, не мог никого помоложе в хозяйки найти? Глядишь, и женился бы! Ибрагим, почесав голову, ответил просто:
– Жениться не хочу, у меня на родине невеста есть. Вот денег заработаю и уеду. А то, что старая, какая мне разница – спать есть где, кушать тоже и дает всегда, как только захочу!
Колька даже не понял:
– Что дает?
– Ну, это самое… – И Ибрагим прямо по-русски назвал слово.
Колька опешил:
– Так она же старая!
– А какая разница? У всех это дело одинаковое. А девушки мне не дают! Потому что я для них чурка.
– А тебе сколько лет? – поинтересовался Колька.
– Скоро тридцать будет.
– И как это с ней?
– Да как со всеми,– равнодушно ответил Ибрагим. И добавил:
– Это она, чтобы я не ушел.
… Мария Петровна приближалась. Торговки вдруг обернулись друг к другу, оживленно разговаривая.
Мария Петровна поняла. Она, не удостоив их взглядом, прошла мимо, а с Колькой, однако, вежливо поздоровалась.
Колька зла к ней не имел. Ну, в конце концов, каждый в этой жизни устраивается, как может.
… Рынок и площадь провинциального городка жили своей жизнью. Нельзя сказать, что жизнь эта кипела, нет, все здесь проходило спокойно, обстоятельно.
– Нюр,– услышал Колька,– так куда это?
Все знали, что Нюра, купила в прошлом месяце каких-то породистых кур, за которыми специально ездила куда-то на птицефабрику.
– Да черт их знает, вроде упитанные, резвые, а яйца, вон, гляди, я их на продажу принесла, – мелкие яйца какие-то и скорлупа прямо просвечивается, того и гляди разобьются!
– Давай я твоим курам своего петуха дам. Я тебе, Нюрка, прямо скажу – я таким и молодости не был – как не посмотрю, все на курице сидит!
– Да не нужен твой петух, они без петуха несутся!
– Врешь ты, Нюрка, ты вот без мужика не родишь!
– Я, Валь, уже и с мужиком не рожу!
… Валь, у тебя кабачки-то взошли?
– Да беда прямо с ними, изнутри гниют почему-то! Сегодня выкину, лучше капусту посажу.
– А у меня, Валь, кролики помирать начали, за неделю три крольчихи сдохли. Так жаль, так жаль.
Щебетали, встречаясь группками, городские дачники.
– Здравствуйте, здравствуйте! Вас с днем рождения или с чем-то другим поздравить?
– С чего вы взяли?
– Ну, как же – машин полно у вашего забора вечор стояло, и целый вечер музыка играла!
– Взяли бы, да зашли!
– Ну, как-то без приглашения….
– Это же не город, можно и без приглашения! Да, нет, никакого события не было, просто друзья приехали. Знаешь, есть такая хитрость – зачем мне дачу строить, когда по друзьям дачникам ездить можно! Это я так, без злобы! Мы друзьям рады.
– А не возьмут ли ваши ребята моих девчонок на речку?! А то они одни стесняются!
– Да с удовольствием, давайте их познакомим!
– Да? – Вот девчонки обрадуются!
…. А у вас клещей нет?
– Да нет, вроде…
– А моего вчера укусил, представляешь, в лес ходить боится из-за клещей, так тот в саду достал!
… Колька прошел мимо рядов, поздоровался, поговорил, и сел опять у своего ящика.
– Где ж Митька-то? – подумал он, огляделся, время было то самое для Митьки. Кончается базарный день, лентяй и пустобрех, а вообще-то всеобщий любимец, не молодой уже Митька, всю жизнь как-то проболтался в поселке, особенно ничего не делая и живет в старом доме один, появляется в этом самом людном месте и веселит народ. Вот и сейчас, он, оседлав велосипед, ехал вдоль рядов, до ушей растянув свой почти беззубый рот и орал во все горло: