Страница 54 из 72
Вот и протоиерей Всеволод Чаплин в своих “Лоскутках”, опубликованных на страницах “Православной Москвы” (N 13, июль 2006 г.), сокрушается: “Западная Европа, похоже, утратила смысл жизни и идентитет. Если это действительно так, если проснуться не заставит даже вызов ислама, то европейцам не помогут ни армия, ни полиция, ни деньги, ни паспорта с чипами. Европа останется за скобками истории. Мы (!) подарим её мусульманам”.
Странным образом — и хочется думать, невольно — протоиерей оказывается солидарен здесь с американско-израильской пропагандой относительно всемирной опасности ислама. Но он, по крайней мере, ещё мягко пеняет Европе за то, что она утратила “идентитет” (само собой, мы его сохранили), и, конечно же, не предлагает двинуть русские когорты. Хотя, право, и задумаешься: как же мы умудримся не “подарить мусульманам” эту заблудшую овцу, раз уж она сама докатилась до такого?
Зато другие, усматривая некую апокалиптическую угрозу, нависшую над “белой расой” (которая, конечно же, не спасётся без поддержки мощной русской руки), прямо взывают к действию.
Когда спросишь кого-нибудь из таких ревнителей “белой расы”: “А в чём, собственно, причина вашего рвения? Мало ли Россия натерпелась от той же Европы, которую спасала столько раз? И что вы скажете о белых эстонцах и латышах, устроивших режим апартеида для русских? Или о финнах, в годы войны загонявших в Карелии едва ли не всех русских, от грудных младенцев до глубоких стариков, за колючую проволоку, где смертность была даже выше, чем в немецких концлагерях? А о плане “Ост” вы ничего не слыхали?” — внятного ответа не дождёшься. Всё это мелочи, всё это вздор, вперёд — с “Верой Христовой. Верой Белого человека в Белого Богочеловека. Истинной последней надеждой Белой Европы” (Б ы ч к о в Р. “Святая Европа”. Опричное Братство Святого Преподобного Иосифа Волоцкого. М., 2005, с. 25).
В общем, Европа томится и ждёт. А вы уверены, что ждёт? Что она сама неспособна дать ответ на вызовы времени? Причём ответ столь жёсткий, а главное — эффективный, который и не снился нашим любителям разговоров о “цветной нелюди” (“Святая Европа”) и кровавой уличной поножовщины с маячащей за ней тенью, более всего губительной как раз для русских, провокации? И что она, наконец, способна взглянуть на наши беды пусть не сочувственным, но хотя бы не холодно-враждебным взглядом? Мои “уроки французского” привели меня к существенно иным выводам.
* * *
Но сначала — об “уроке русского”, который я получила, едва ступив на родную землю.
Утром 27 мая, как сообщала официальная хроника, с трёхдневным визитом в Ригу по приглашению президента Латвии Вайры Вике-Фрейберги прибыл Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. И это было первое за всю историю латвийского Православия посещение предстоятелем Русской Православной Церкви пределов Латвии — так, по крайней мере, сообщает всё та же “Православная Москва” (N 11, июнь 2006 года). Не знаю, правда, когда бы такое посещение могло состояться раньше: патриаршество на Руси, как известно, было упразднено Петром I и восстановлено лишь в 1917 году. Однако Латвия отделилась от России, и посещение её московским патриархом в этот период вряд ли было возможно. Притом — по причинам не только положения Церкви в СССР, но и резкой враждебности полуфашистского режима самой Латвии к нашей стране. Говорить же о “пределах Латвии” в бытность её одной из республик СССР как-то странно: эта формула обычно употребляется в отношении иностранных государств.
Оттенок, но он как-то неприятно бросился мне в глаза и, возможно, в некоторой мере проливает свет на то, что произошло в ходе этого визита и что превратило его в визит не просто пастырский, каковой я, конечно, не позволила бы себе обсуждать. Произошло же следующее: президент Вайра Вике-Фрейберга получила из рук московского патриарха орден Святой равноапостольной княгини Ольги I степени, притом на ленте, что особенно почётно. И, таким образом, стала первым главой государства, удостоенным столь высокой награды. Естественно, возникает вопрос: за что же? “За вклад в духовное возрождение общества и поддержку, которую президент Латвии оказывает Латвийской Православной Церкви”, — отвечает “Православная Москва”.
Не буду касаться второй части — это действительно дела церковные. Но вот что до “духовного возрождения общества”*, то своим правом и даже гражданским долгом считаю нужным поинтересоваться: а в чём же оно выразилось?
В бесконечных оскорблениях, наносимых нашим ветеранам, которым даже запрещено носить их боевые награды?** В эсэсовских маршах по улицам Риги? В раздавленном движении протеста русских школьников, отстаивавших своё право учиться на родном языке? В намёках на возможную войну с Россией, прозвучавших не далее как за год до исторического патриаршего визита в Ригу?*** В бесконечно муссируемой теме выплаты Россией компенсаций за “оккупацию”?
Печально, что в русском обществе так и не прозвучали все эти вопросы. Не задала их и православная паства — а ведь в этом не было бы никакой дерзости, никакого посягательства на достоинство и права Церкви: вопрос-то общественно-политический. Или уж действительно поставлен знак равенства между православностью и “не должно сметь своё суждение иметь”?
Если это и есть тот самый наш “идентитет”, тайной сбережения которого мы готовы поделиться с будто бы потерявшей себя Францией, то не стоит трудиться. В таких уроках она не нуждается, а вот на оскорбления, даже на видимость оскорбления её национального достоинства реагирует стремительно и жёстко. Яркое подтверждение тому — скандал, разразившийся в связи с телевизионным выступлением президента Алжира Абделазиза Бутефлики, в котором он резко обвинил Францию в “геноциде алжирской идентичности”****. Прозвучали эти слова (и ещё многие другие, не менее резкие) 17 апреля, в ходе его поездки по своей стране, а уже на следующий день, 18 апреля, заговорили пушки французской прессы. Значит, порох держали сухим и, видимо, помнили, как ещё в августе минувшего года Бутефлика потребовал, чтобы Франция признала свои “преступления в Алжире” и то, что она “пытала, убивала, истребляла” алжирцев во всё время своего пребывания здесь, то есть с 1830 по 1962 гг.
Но скорость реакции, но её тон! Причём вовсе не обязательно со стороны крайне правых, как непременно сказали бы у нас — “ультранационалистов”. Вот, например, в моей папке (которую условно называю своим “французским дневником”) вырезки из вполне респектабельной газеты “La Provence” (18 апреля 2006 г.). Свою статью с подробным изложением обвинений, предъявленных Франции алжирским президентом, она сопроводила фотографией последнего — одним из шедевров того рода репортёрского искусства, которое способно любого политика представить в образе Гитлера, охваченного острым приступом паранойи. А автор передовицы Жорж Латиль, внешне как будто и удержавшийся в рамках пресловутой политкорректности, тем не менее под конец наносит нокаутирующий удар.
“Выдвинуто тяжкое обвинение. Оно ранит и даже оскорбит всех тех, кто трудился в этой стране с верой, убеждённостью и любовью. В Алжире, сколько нам помнится, были не только богатые колонисты. Там также жили скромные люди, влюблённые в эту землю, которую они, по праву или нет, сделали своей. Сделали своей второй родиной”.
Браво, французы! Нет, наиболее вменяемые из них (а таких большинство) не отрицают, что была кровь, было насилие — правда, не забудут добавить, что всё это было с двух сторон.
Не отрицают даже, что, возможно, они были не совсем правы, считая эту землю своей. Но они любили её, обустраивали её, орошали своим трудовым потом — вот на что переносится центр тяжести. А это всё — священно, такие чувства и такую память непозволительно оскорблять, а потому — и вот тут-то и наносится главный удар: не думайте, г-н Бутефлика, что мы неспособны разглядеть задний план вашего выступления, мы знаем, что Париж вытесняется из Магриба Пекином и — особенно! — Вашингтоном.
“Но сделайте милость, больше не просите нас обучать ваши элиты, чтобы затем использовать в своих целях все вытекающие отсюда преимущества. И не прибегайте, пожалуйста, к нашей помощи при первом же тревожном сигнале. Нельзя, с одной стороны, безнаказанно обвинять, а с другой — использовать”. Каково: “безнаказанно”! Нет, право же, есть чему поучиться. А поскольку в тексте употреблено слово “soin”, которое обозначает также и медицинскую помощь, то далее ситуация приобрела бесподобную сценическую выразительность.