Страница 45 из 72
И глубже, всеохватнее процесс! Он захватил к у л ь т у р у — от высокой до бытовой. На благополучном (относительно, как мы могли убедиться) Западе на смену неброско одетым хиппи пришли расфранчённые яппи. Богатства перестали стесняться, его подчеркивают. Золото и драгоценные камни — вместо доступной каждому бижутерии. Шелк и шерсть заняли место нейлона и акрила. Песцовые манто выгодно подчеркнули достоинства тех, кто мог позволить себе нечто подороже, чем шубка из синтетического меха.
В России — стране-новичке на мировом рынке — нововведения довели до абсурда. Машины, одежда, интерьеры квартир и загородных домов должны были быть не просто дорогими — самыми дорогими и супермодными. С. Кургинян уверял, что на Кутузовском проспекте до недавнего времени висела растяжка: “Выбрось свой шестисотый “мерс”, теперь есть тачка покруче”.
Те, кто не выдерживал этой гонки за роскошью, утрачивали социальный статус. О тех, кто не мог позволить себе ничего, кроме скромного жизнеобеспечения (еда и одежда), — а это и сегодня 80 процентов жителей страны! — нечего и говорить.
И вот за этих-то “лишенцев” принялись “мастера культуры”! Не только представители “второй древнейшей”, но и мэтры, еще в советские времена произведенные в лауреаты и народные, с пренебрежением отзывались о народе — “совки”. При этом имелось в виду отнюдь не былое членство в КПСС (тут мэтры дали бы фору любому слесарю или инженеру). И даже не идеологическая ориентация (если бы все “совки” были убежденными сторонниками коммунистов, президента РФ звали бы не Владимир Владимирович, а Геннадий Андреевич). Понятие “совок” обозначало прежде всего с о ц и а л ь н о е положение — поношенную одежду и пр., а уж затем “устарелое” мировоззрение.
“Совка” изображали патологическим завистником, агрессивным, опасным для более “продвинутых”, а главное, более обеспеченных граждан. Синонимом “совка” стала собачья кличка “Шариков” (между прочим, это заимствование у Булгакова — свидетельство не просто тенденциозного, но и п о в е р х н о с т н о г о прочтения классики. Для Булгакова и людей его круга “Шариков” — собирательный образ п о б е д и т е л е й, а не п о б е ж д е н н ы х. В 1917 году столичные острословы именовали Советы солдатских депутатов “советами собачьих депутатов”*. Конечно, зло и несправедливо, но, по крайней мере, не подло).
Но проблема заключалась не только в поверхностном прочтении текстов. На самом деле постсоветская культура (именно постсоветская — представленная на всех каналах ТВ, на международных симпозиумах и мировых сценах, а не русская культура конца XX века, отброшенная на обочину) о с о з н а н н о р а з о р в а л а связь с отечественной классикой. Корыстно оставив за собой роль “хранительницы” бесценного наследия.
Как-то даже неловко повторять трюизм о том, что русская культура была неизменно на стороне “униженных и оскорбленных”. И не просто сочувственно изображала их, но была их голосом, выразительницей мыслей и устремлений. Свой завораживающе пластичный и мощный язык она щедро предоставила “маленькому человеку”, какому-нибудь Самсону Вырину или Акакию Акакиевичу, чтобы он мог рассказать о себе. С присущей ей совестливостью она к о м п е н с и р о в а л а социальную несправедливость, которая не позволяла реальному чиновнику четырнадцатого класса, а тем более человеку из простонародья, свободно чувствовать себя в культурной среде.
К слову, раз уж зашла речь, как бы ни относиться к советской власти, она заслуживает исторической благодарности за то, что устранила эту несправедливость и избавила человека из народа от сознания с о ц и о к у л ь т у р н о й в т о р о с о р т н о с т и. А ведь оно мучило не только многие поколения “рядовых” выходцев из деревни, но и лучших крестьянских поэтов, вплоть до 20-х годов XX века. Вспомним хотя бы скоморошью эскападу Николая Клюева, с неприязненным любопытством запечатленную талантливым поэтом-аристократом Георгием Ивановым, до конца дней в эмиграции вздыхавшим о “золотой осени крепостного права”: “Я как-то зашел к Клюеву. Клетушка оказалась номером “Отель де Франс”… Клюев сидел на тахте, при воротничке и галстуке и читал Гейне в подлиннике.
— Маракую малость по-бусурманскому, — заметил он на мой удивленный (как характерен этот удивленный взгляд аристократа на читающего по-немецки мужика! — А. К.) взгляд. — Маракую малость.
……………………………………..
— Да что ж это я, — взволновался он, — дорогого гостя как принимаю. Садись, сокол, садись, голубь. Чем угощать прикажешь? Чаю не пью, табаку не курю, пряника медового не припас. А то, — он подмигнул, — если не торопишься, может, пополудничаем вместе. Есть тут один трактирчик. Хозяин хороший человек, хоть и француз. Тут, за углом. Альбертом зовут.
Я не торопился.
— Нy вот и ладно, ну вот и чудесно. Сейчас обряжусь…
— Зачем же вам переодеваться?
— Что ты, что ты — разве можно? Собаки засмеют. Обожди минутку — я духом.
Из-за ширмы он вышел в поддевке, смазных сапогах и малиновой рубашке:
— Ну вот — так-то лучше!
— Да ведь в ресторан в таком виде как раз не пустят.
— В общую и не просимся. Куда нам, мужичкам, промеж господ? Знай, сверчок, свой шесток. А мы не в общем, мы в клетушку-комнатушку, отдельный то есть. Туда и нам можно…” (И в а н о в Г. Из литературного наследия. М., 1996).
Ничего подобного нет у лучшего поэта из советской деревни — Николая Рубцова. Да, он мучительно переживал неустроенность и непризнанность, — но это удел всех поэтов, в том числе из дворянства (наиболее яркий и симпатичный пример — Аполлон Григорьев). Однако его творчество начисто свободно от социокультурных комплексов. Он не видел ничего экстраординарного в стремлении “книжку Тютчева и Фета продолжить книжкою Рубцова”.
И вот на новом витке исторического развития элита отказывает миллионам “совков” в праве на причастность к культуре, на присутствие в ней. “Осовремененное” прочтение “Собачьего сердца” — наглядный пример. Понимаю, это — карикатура, но где же сочувственно выписанные образы простых людей, характерные — повторю — для русского искусства? Припомните хотя бы один в нынешнем россиянском кинематографе, в глянцевых книжках. Никого, голо!
Но “простонародье” не только изгоняют из культуры. Его л и ш а ю т я з ы к а на бытовом, элементарном уровне. С грубой, я бы даже сказал — наглой наглядностью это проявляется в конструировании иноязычного сленга для избранных. Все эти “дискурсы” у интеллектуалов, “фьючерсы” у бизнесменов, “сомелье” у гурманов и “дайвинг” у богатеньких бездельников создают н а м е р е н н о з а м к н у т у ю языковую среду, агрессивно отторгающую “социально чуждых”. Любопытно, что наряду с иноязычными заимствованиями эту среду формирует назойливое использование матерной лексики — выразительный штрих, характеризующий современную российскую элиту.
Тем, кто сочтет мои размышления плодом излишней мнительности, советую ознакомиться с газетной полемикой по поводу робких усилий депутатов Государственной думы внести хотя бы некоторую нормативность в языковой беспредел. Вот где обнаруживаются и чудовищная подозрительность (якобы обществу хотят навязать пресловутые “мокроступы”), и далеко идущие политические параллели (вроде бы за изгнание англицизмов в Иране взялся Ахмадинежад), и попросту неприкрытая злоба. И все это у кондовых тружеников пера, отродясь не проявлявших интереса к “вопросам языкознания”. Очевидно, что у сугубо научной, на первый взгляд, проблемы имеется актуальнейшая политическая подоплека.
Но п о х и щ е н и е я з ы к а не ограничивается изменением словарного состава. Те же СМИ пристрастно пересматривают ценностно-смысловые установки языка. Все, выношенное народом как выражение его понимания жизни, добра и зла, должного и запретного, подвергается неявной, но жесткой цензуре. Часто ли вы видите в печати слова “правда”, “справедливость”, “равенство”, “солидарность”, “социальная защита”? Да и само слово “народ” сплошь и рядом подменяется “населением”, а то и “электоратом”.