Страница 4 из 7
Постепенно оказывается, что другие государства сами начинают «двигаться» вокруг мнения Китая; при этом сам Китай словно бы не прилагает к этому никаких усилий. Вот живое воплощение слов Конфуция о том, что «истинное правление подобно Полярной звезде»: «Кажется, она замерла на своем месте, а все другие звезды движутся вокруг нее».
Стало привычным именовать Конфуция «величайшим мудрецом», но в действительности очень сложно объяснить, почему история выделила именно его из созвездия блестящих философов и значительно более удачливых администраторов, которые жили на одном временном отрезке с ним. В отличие от многих своих современников Конфуций оказался как раз не возвышен, а максимально приземлен, практичен; он рассуждал о вещах «посюсторонних», удивительным образом сводя всякое священное ритуальное начало к каждодневной деятельности, например, говоря об урожае, о болезнях, о приеме пищи, о правильном сне.
О самом Конфуции написано много, пожалуй, даже слишком много, и сегодня уже вряд ли возможно отделить реальный облик этого мудрого старца от многочисленных агиографий, от «выправлений» образа Конфуция в соответствии с государственной доктриной в разные периоды. Само же учение Конфуция оказалось настолько скрыто за многочисленными комментариями последующих эпох, что многие ученые абсолютно разумно решили разделять само учение Конфуция и последующее конфуцианство – социально-политическую теорию и государственную доктрину Китая. К последней Конфуций имел весьма косвенное отношение и никакого «государственного учения» не создавал.
Конфуцианство, в отличие от вполне конкретного учения Конфуция, – скорее лозунг, нежели учение, гибкий и трансформирующийся тезис о том, что должно считаться «сделанным по ритуалу» в разных областях деятельности – от отношений с соседями до приема пищи и управления уездом. Само же конфуцианство – совершенно особое мировосприятие, поэтому не стоит ждать однозначного ответа на вопрос: стало ли оно религией Китая или просто этическим учением? Но очевидно, что конфуцианство выполняло в Китае практически все функции религии и, таким образом, превратилось в национальную квазирелигию. Во всяком случае, другого типа религиозного сознания Дальний Восток не знал.
Мы же будем говорить здесь не о конфуцианстве, а о самом Конфуции.
XIII, 20
Цзыгун спросил:
– Кто может называться служивым мужем (ши 士)? Учитель ответил:
– Тот, кого стыд может удержать от неправедных поступков. И тот, кто, будучи отправлен в другое царство, справится с любым поручением – вот его и можно называть служивым мужем.
Цзыгун вновь спросил:
– Прошу объяснить мне, кто может следовать за ним? Учитель ответил:
– Тот, кого его община признает обладающим сыновней почтительностью, и кого его клан признает обладающим любовью к старшим братьям.
Цзыгун сказал:
– Осмелюсь спросить, а кто может следовать за этим человеком?
Учитель ответил:
– Тот, кто правдив в словах и решителен в делах, пусть и маленький человек, следует за ним.
Цзыгун спросил:
– А каковы те, кто ныне занимается делами правления? Учитель ответил:
– Увы, что можно сказать о людях, чьи способности столь ничтожны?
Цзыгун (子貢) (520–456 до н. э.), личное имя – Дуаньму Цы; входил в число десяти ближайших учеников. Был вторым по красноречию после Цзай Ю и был младше учителя на 31 год. До встречи с Конфуцием был успешным предпринимателем, затем стал одним из выдающихся философов и дипломатов.
XI, 25
Цзылу собирался послать Цзы Гао управляющим в уезд Би. Учитель на это сказал:
– Это все равно что погубить чужого сына. Цзылу ответил:
– Там есть народ, которым надо управлять. Там есть алтари духов земли и злаков, которым надо приносить жертвы. Так стоило ли читать книги, чтобы научиться всему этому?
Учитель сказал:
– Вот поэтому я и презираю бойких на язык.
Цзылу – один из самых известных учеников Конфуция, в то время занимал высокую должность при клане аристократа Цзисуня (季孫), который был влиятельным политиком в родном для Конфуция царстве Лу и мог назначать управляющих уездами.
XI, 26
Цзылу, Цзэн Си, Жань Ю и Гунси Хуа сидели подле Учителя. И Учитель сказал:
– Я чуть постарше вас и потому не в счет. Вот вы все сетуете: «Никто про нас знает!» Ну а если бы кто узнал и взял на службу, что бы вы стали делать?
Цзылу ответил сразу же:
– Пусть это будет государство лишь в тысячу боевых колесниц. Оно зажато со всех сторон большими государствами, их войска угрожают вторжением, а тут еще неурожай и голод. Я же, взявшись за дело, за три года вселил бы в людей мужество и научил бы их морали и справедливости.
Учитель улыбнулся.
– Ну а ты, Цю, с чего бы начал?
Тот ответил:
– Пусть это будет небольшое государство – ли в шестьдесят-семьдесят или даже в пятьдесят-шестьдесят. Если возьмусь за управление, то года за три сумею сделать народ богатым. Что же до обрядов и музыки, то здесь уж придется подождать, когда появится благородный муж.
– Ну а ты, Чи, с чего бы начал?
Тот ответил:
– Не скажу, что я уже сейчас справился бы с таким делом. Поэтому хочется еще поучиться. Я бы желал, облачившись в парадное платье, быть младшим распорядителем при жертвоприношениях в храме предков или при приеме других правителей.
– А ты что скажешь, Дянь?
Когда замолкли звуки лютни, на которой он играл, Цзэн Си (Дянь, – А. М.) поднялся и ответил:
– А я хочу совсем не того, что эти трое.
– Так разве это плохо! – сказал Учитель, – Ведь каждый может высказать свое желание.
И Цзэн Си сказал так:
– В конце весны, в третьем месяце, когда все ходят в весенних одеждах, взять пять-шесть юношей, из тех, что уже носят шапки для взрослых, и шесть-семь отроков, омыться с ними в водах реки И и, обсохнув на ветру у алтаря дождя, под песни возвратиться домой.
Учитель, глубоко вздохнув, сказал:
– Я хотел бы быть вместе с Дянем.
Трое учеников удалились. А Цзэн Си, оставшись последним, спросил:
– Что Вы скажете об их словах?
– Каждый высказал лишь свое желание, – сказал Учитель, ―только и всего.
– Почему же Вы, Учитель, улыбнулись, когда говорил Ю?
– Страной управляют с помощью ритуалов, – сказал Учитель, – в его же словах не было уступчивости. Поэтому я и улыбнулся.
– А можно ли то, о чем говорил Цю, считать управлением государством?
– Отчего же страну в шестьдесят-семьдесят ли или даже в пятьдесят-шестьдесят ли не считать государством?
– А то, о чем говорил Чи, – можно ли это считать управлением государством?
– Храм предков и приемы при дворе – разве это не государственные дела? Если есть там храм предков и союзы с князьями – значит, есть и свой князь. И если уж такой человек, как Чи, будет там лишь младшим распорядителем – то кто же тогда способен быть старшим?!
IX, 14
Учитель хотел поселиться среди восточных варваров. Кто-то сказал:
– Как можно? Ведь там низкие нравы!
Учитель ответил:
– Если там поселится благородный муж, откуда же там взяться низким нравам?
Восточные варвары (дословно «девять восточных варварских племен» – цзюъи 九夷) – племенные союзы, окружавшие территорию Чжоу с Востока.
Слово Конфуция
Тот сборник изречений и историй, который нам сегодня известен под названием «Лунь юй», естественно, не является изначальными словами Конфуция и, более того, не является и хронологически точным описанием событий его жизни. Не исключено, что частично он стал составляться еще при жизни философа его учениками. Тем не менее в его нынешнем виде это скорее труд политический – облик Конфуция в нем подан так, как он представлялся правильным государству. И в этом смысле «Лунь юй» – не книга о том, как говорил и действовал Конфуций, а описание того, как он должен был бы действовать и говорить.