Страница 27 из 57
Но вот преломилась зима, нагнало с востока сырых туч, подул мокрый ветер, ухнули, осели снега, почернел навоз на задворках, прилетели грачи, закружились над голыми еще ветками, и стал подтаивать снежный дом.
Насилу влез туда Петечка, промок даже весь, а домовова дочка не приходит. И принялся Петечка хныкать и тереть кулаками глаза; тогда домовова дочка выглянула из дыры в стенке, пальцы растопырила и говорит:
– Мокрота, ни до чего дотронуться нельзя; теперь мне, Петечка, играть некогда; столько дела – руки отваливаются; да и дом все равно пропал.
Басом заревел Петечка, а домовова дочка плеснула в ладоши и говорит:
– Глупый ты, – вот кто. Весна идет; она лучше всяких представленышей.
– Да и кричит домовому: иди, мол, сюда.
Петечка орет, не унимается. Домовой сейчас же явился с деревянной лопатой и весь дом раскидал, – от него, говорит, одна сырость, – Петечку за руки взял, побежал на задворки, а там уж рыжий конь стоит; вскочил на коня домовой, Петечку спереди присунул, дочку позади, коня лопатой хлоп, конь скок и под горку по талому снегу живо до леса домчал. А в лесу из-под снега студеные ручьи бегут, лезет на волю зеленая трава, раздвигает талые листья; ухают овраги, шумят, как вода; голые еще березы почками покрываются; прибежали зайцы, зимнюю шерсть лапами соскребают, кувыркаются; в синем небе гуси летят…
Домовой Петечку с дочкой ссадил, сам дальше поскакал, а домовова дочка сплела желтенький венок, ладони ко рту приложила и крикнула:
– Ау, русалки, ау, сестрицы-мавки, полно вам спать!
Аукнулось по лесу, и со всех сторон, как весенний гром, откликнулись русалочьи голоса.
– Побежим к мавкам, – говорит домовова дочка, – они тебе красную рубашку дадут, настоящую, не то что в снежном дому.
– Кота бы нам взять, – говорит Петечка.
Смотрит, и кот явился, хвост трубой и глаза воровские горят.
И побежали они втроем в густую чащу к русалкам играть, только не в представленыши, а в настоящие весенние игры: качаться на деревьях, хохотать на весь лес, будить сонных зверей – ежей, барсуков и медведя – и под солнцем на крутом берегу водить веселые хороводы.
Как ни в чём не бывало
Два брата
Жили два брата – Никита и Митя.
Никита был не совсем еще большой, но и не маленький. Он читал книги с приключениями.
Когда он читал эти книги с приключениями, то садился под стол, поджимал ноги по-турецки и затыкал уши указательными пальцами. Или он забирался в другие места, где обыкновенному человеку не понравилось бы читать книги с приключениями.
Он находил, что так ему удобнее.
Иногда он собирал спичечные коробки и делал из них автомобили и лодки. К несчастью, эти лодки скоро раскисали в воде, и это было главным недостатком лодок из спичечных коробок.
Иногда он бегал страшно быстро по коридору, вероятно, со скоростью сорока пяти километров в час. Бывало, кухарка несет блюдо с котлетами, вдруг мимо нее что-то пролетает, как ветер. Кухарка не успеет моргнуть, – ай, ах! – и блюдо и котлеты летят на пол.
Никиту часто и громко ругали за беганье по коридору.
Но так как голова у него была полна прочитанными приключениями, то он не обижался на мелочи, говоря страшно быстро:
– Прости, прости, мамочка, я не буду.
И продолжал бегать со скоростью сорока пяти километров в час.
У Никиты были горохового цвета брови и ресницы, стриженая голова и уши такие тонкие, что после мытья их горячей водой они некоторое время висели, как тряпочки.
Второй брат, Митя, был еще малыш и карапуз.
Он жил тоже самостоятельной жизнью, что бы там про него ни говорили.
Когда он хотел пить, он говорил:
– Дигн, дигн.
Пауков, которые попадали в квартиру вместе с дровами, он называл:
– Носсе.
Это вовсе не значило, что он не умел говорить. Он разговаривал очень, очень хорошо. Но только деревянную лошадь называл «вевит», собаку – «авава», а плюшевого медведя – «патапум».
Так Митя лучше понимал, и лошадь, собака, медведь, пауки лучше понимали.
Митя был очень работящий. Он всегда что-нибудь делал. Или молча и старательно размазывал себе по лицу черничный кисель, или вымазывался молочными пенками.
Или, взяв стул, он возил его по всем комнатам, отчего происходил страшный шум. Но Митя не обращал внимания на страдания взрослых.
Он любил подметать пол веником. Или на кухне брал котлетную колотушку и колотил ею в медный таз, что также производило большой шум.
Он очень любил рисовать, и у него был несомненный талант к живописи.
Он рисовал догадки и напрямки. Это были очень интересные вещи. Например:
Это была догадка.
А это: напрямка.
Они рисовались в разных местах на листе бумаги. Но если быстро посмотреть на догадку, а потом быстро посмотреть на напрямку, то получится обыкновенный человек:
Никита и Митя очень любили друг друга и часто возились, как щенята, на полу среди игрушек.
Отец и мать
Отец Никиты и Мити каждый день уходил на службу. Мать тоже часто уходила по делам. Ростом отец и мать были с буфет, и оттого, что оба так высоко выросли, многое интересное шло у них мимо носа.
Сколько раз им предлагали – лечь на пол и смотреть под шкаф.
Дело в том, что под шкафом жили: козявка с пятнышками, две мокрицы и голодный паучок Носсе – скучноватое животное.
Временно под шкафом появлялись: черный таракан и веселый мышонок, который грыз сахар и катал шахмату.
Там же водились: обыкновенная пробка, дохлые мухи, пыль, похожая на вату, и оловянный солдат, которого никак нельзя было достать оттуда.
На предложение лечь на пол и глядеть на эти прекрасные вещи мать отвечала с досадой:
– Отстань, пожалуйста, со своим шкафом, у меня и без того руки отваливаются.
Митя, услышав эти слова, испугался и долго ходил за матерью, ждал – когда у нее начнут отваливаться руки.
На отца Никита и Митя давно махнули рукой. Отец был добрый человек, но не умел играть ни во что. Разве – посадит Митю на колено: