Страница 94 из 134
— Просто я узнал их, Ваше Преосвященство.
По мере приближения к миссии беспокойство Эктуса Бара росло. Построенная из тех же материалов, что и жилища тропиков, миссия стояла немного в стороне от деревни, возле одной из бухточек Гранд-Нигера. Располагая несколькими комнатками, она служила и жилым помещением для миссионера, и храмом Крейца, и офисом, и врачебным кабинетом (в данном случае он в основном использовался для лечения собственно жильца, которого туземные отвары часто выручали от злокачественных лихорадок). Полицейские оказались в труднейшем положении, расчищая себе дорогу среди детей, очарованных их униформой и волнобоями с длинными стволами и торчащими из кожаных чехлов затыльниками. Женщины хватали экзархов за руки и, смеясь, прикладывали их к своим животам или грудям, как бы приглашая их оценить упругость своей плоти.
Эктус Бар привычным глазом поглядывал на растерянные лица своих сверстников-крейциан и забавлялся. Его самого точно так же удивили местные обычаи, когда он заменил отца Ксотье, бывшего главу миссии, ставшего жертвой инфаркта миокарда (по официальной версии, но Эктус Бар скорее подозревал того в злоупотреблениях маком-афродизиаком). Прошло более пятнадцати платонианских лет с тех пор, как каждую ночь, отправляясь ко сну, он стал кого-нибудь обнаруживать в своей постели; сначала он отказывался нарушить свои обеты целомудрия и прикасаться к женщине, девушке, мужчине или мальчику, которого толкали в его объятия. Жители Бавало пришли к выводу, что Желто-Белого (его прозвище, которое шло от бледности его кожи и шафранового цвета его одежд) не привлекали ни женщины, ни мужчины в расцвете лет, и ему стали предлагать старух, стариков, трупы; затем, — когда все варианты с людьми исчерпались, — живую рыбу, дохлую рыбу и, наконец, спускаясь еще на ступень по лестнице эволюции, фрукты и листья. Потом вернулись к женщинам детородного возраста и в итоге добились своего: Желто-Белый отбросил свое равнодушие и начал усердно навещать «маленькие провальчики» компаньонок, приходивших предложить ему себя. Они распускали лестные слухи о размерах и мощи «великого соакры», которые посещал их, и все женщины деревни возжелали соединиться с миссионером. Таким образом, как и его предшественник, он был вынужден потреблять всё большее количество любовных маков, что позволяло ему являть неослабевающую мужественность. Он преступил одну из фундаментальных догм Церкви, но насчет этого утешался в предположении, что Крейц направил его окольными путями с целями, известными лишь Ему. Насколько Эктусу было известно, детей в деревне у него не образовалось (тропики, которые полностью контролировали свою рождаемость, не хотели смущать его нежеланным отцовством).
Ошеломленные физиономии экзархов говорили о том, что в Даукаре нравы не настолько свободны. Они резво отдергивали руки от кожи женщин Бавало, словно от змей.
— Настоящие животные! — прошипел кардинал Киль. — Глобальное стирание пойдет им только на пользу.
— Что вы называете глобальным стиранием, Ваше Преосвященство? — спросил Эктус Бар.
— Прямое удаление памяти, структурных и культурных данных. К концу службы они забудут всё: свои аморальные обычаи, разнузданную сексуальность, свою природную леность. Они станут девственной почвой, в которой мы сможем проложить новые борозды и посеять семена Истинной Веры. Они оденутся, отец Эктус, они очистят свой провал от всей этой растительной проказы, они построят каменные дома с дверьми и окнами, они будут жить плодами своего труда, они будут сочетаться браком по всем правилам, они будут соблюдать предписания Кодекса супружеской терпимости, а если неисправимые станут упорствовать, блуждая во тьме, им суждены муки на огненных крестах.
— Но декрет конфедерации об уважении к фундамента…
— Сию же минуту остановитесь, отец Эктус! Все декреты Конфедерации были отменены с провозглашением империи Ангов. В какой бы забытой деревушке среди платонианских тропиков вы ни жили, вы обязаны держаться в курсе дел церкви и государства!
Он грубо оттолкнул женщину, которая пыталась погладить его по лицу. Женщина опрокинулась на спину и утянула за собой в падении других деревенских жителей — мужчин, женщин, детей. Всей кучей они влетели в куст буг-буга, плотные цветки которого полопались и выпустили облака пыльцы. Насыщенный влагой воздух наполнился горьким запахом. Тропики поднялись на ноги и, яростно сверкая глазами, отошли от Красно-Фиолетового, как от злобной зверюги. Их радостные вопли сменились неодобрительным шепотом. Они хватались за любой предлог, чтобы устроить праздник, чтобы пировать, чтобы предаться очередной необузданной вакханалии, в которых знали толк. Однако агрессивность Красно-Фиолетового, брата Желто-Белого, сбивала их с толку и смущала и тревожила их, а их смятение беспокоило миссионера, потому что, почувствовав угрозу, аборигены могли проявить невообразимую жестокость.
— Я был неправ, прислушиваясь к вам, отец Эктус, — усмехнулся кардинал. — Достаточно ясно обозначить свои намерения, и они прекратят вам докучать. Ничего особенно сложного!
— Не торопитесь радоваться, Ваше Преосвященство, — сказал Эктус Бар. — Вы их ранили.
— Пусть только проявят как-то дурной нрав, и я прикажу междуполу открыть огонь! — взревел прелат, обеспокоенный враждебными взглядами тропиков и словами миссионера. — Вы меня хорошо слышите, отец Эктус?
— Я вас слышу, Ваше Преосвященство…
Они проследовали главной улицей Бавало и направились к бухте Гранд-Нигера. Лучи Соакры осыпали поверхность воды золотом. Когда глаз привыкал к этому мерцанию, он мог различать вспышки ярких цветов между камнями и живущими в воде растениями. Рыбы с крапчатыми телами и огромными просвечивающими плавниками вычерчивали неуловимые арабески. Бухту обрамляли фафаньеры с узловатыми стволами и широкими листьями, образуя просторные и приятные тенистые пространства. Вдалеке грохотал подземный поток, соединявший воды Бавало и Мивеве — ближайшего поселения.
Среди алой листвы буг-буговых кустов показалась соломенная крыша миссии — шире и выше крыш других жилищ.
Эктус Бар остановился и повернулся к кардиналу:
— Я не планировал вашего визита, Ваше Преосвященство, и у меня не было времени, чтобы сделать приборку в миссии. Не могли бы вы дать мне несколько минут, чтобы я мог быстро навести порядок?
— Так вы живете в хлеву? — желчно выпалил кардинал.
— Все же наши помещения должны быть достойны принимать губернатора Платонии.
— Вы не оставляете эту низменную работу своей пастве? А ведь это было бы отличной возможностью привить им кое-какие зачатки опрятности…
Непрерывный рокот подземного потока, усиленный отвесными скалами провала, заставлял их повышать голоса. Тропики держались метрах в десяти от делегации, собравшейся на берегу бухты. Их взгляды без конца замирали на скаитах — четырех защитниках и троих инквизиторах, таких загадочных под широкими капюшонами своих белых, черных или пурпурных бурнусов.
— Порой они мне помогают, когда старейшины считают нужным…
— Старейшины? — усмехнулся кардинал. — Вы хотите сказать, что в собственной миссии не являетесь высшим авторитетом?
— Если бы я не уважал их образа жизни, они давным-давно скормили бы меня рыбам, — парировал Эктус Бар.
— Осторожно, отец Эктус: вы незаметно скатываетесь в ересь, может быть, даже в язычество. Это тоже нам придется обсудить. Не чувствуете ли вы потребности подвергнуться стиранию?
— Я уже давно стерт, — прошептал миссионер.
Прервав все разговоры, он решительно направился к большой хижине, утопающей в зелени.
— Действуйте быстрее! Меня ждут и другие дела! — повысил тон кардинал.
С колотящимся сердцем миссионер раздвинул ветви буг-буга, перегораживающие проход (хотя он подрезал их каждые два дня), и практически был вынужден присесть, чтобы проникнуть в главный вход. Каждый раз, когда он пробирался через это низкий округлый проем, он клялся себе его расширить, но шли годы, и его решимость угасала в расхолаживающей влажности бавальского провала.