Страница 68 из 109
Сделай что-нибудь.
Я и не знала, что тебя это волнует.
Если ты умрешь здесь, мне некуда будет идти.
Ты бы мне больше нравился, если бы был менее честен. Нона почувствовала, что выплывает из своего тела.
Нона!
Почти с сожалением она боролась с этим чувством. Дюйм за дюймом, получая каждый в трудной борьбе, она пробралась обратно в свою тяжелое, больное тело и обнаружила, что стоит на коленях рядом с Ной-гуин, в луже крови. Она начала разрезать кожаную тунику женщины. Два десятка или даже больше стальных флаконов со стеклянными ампулами внутри усеивали внутреннюю часть одежды, воткнутые в тесные маленькие кармашки. Все одинаковые, отмеченные выпуклыми символами, которые ничего для нее не значили.
Нона взяла единственный выделяющийся, больше остальных, которые были размером с половину ее мизинца. Она вытащила пробку и издали принюхалась:
— Так я и думала.
Лекарство?
Нона попыталась засмеяться и в результате закашлялась, едва не расплескав содержимое. — Нет.
Она подняла свой браслет и капнула жидкость из флакона в замок. Тотчас же он задымился, и воздух наполнился едкими испарениями, от которых Нона снова закашлялась. Она попыталась открыть кольцо, но обнаружила, что оно все еще заперто. Она капнула туда еще кислоты. Замок шипел и пузырился, металл протестовал... и вдруг поддался. Горячие брызги наполовину зря потраченных капель кислоты прожгли дыры в сорочке Ноны и ее коже. Браслет упал.
— Потребовалось много. — Нона встряхнула флакон. Большая часть содержимого была использована.
Сделай свои клинки.
Нона попыталась, напрягая несуществующую мышцу, которая сидела на задворках разума. Появились дефект-клинки, мерцая во всю длину, исчезая, появляясь снова, неустойчивые. Видимые глазами Кеота, клинки казались бело-голубыми, ни них было почти больно смотреть.
Нона попыталась срезать второй браслет, но клинки растаяли, отказываясь резать, как когда-то отказались резать Раймела Таксиса.
— Защищен сигилами.
Сожги его.
Нона тряхнула флакон. Не хватит.
Ее пальцы нащупали замок на воротнике, надеясь, что он окажется меньше. Он не оказался.
Она подняла флакон.
Потратишь его впустую. Этого не хватит. Сама сказала.
Кончики пальцев Ноны нащупали сигилы на воротнике. Три. Она упала на труп ассасин, наклонив голову. Стиснув зубы, она пролила кислоту на сигилы. Обжигающе горячие струйки потекли ей на шею, и Нона выругалась, отрывая куски от сорочки, чтобы вытереть их. Но она не двигалась, позволяя кислоте шипеть и пузыриться, разъедая металл, делая на нем ямы.
Когда кислота испортила глубоко вырезанное совершенство сигилов, Нона ощутила присутствие корабль-сердца. Не в полной мере, но кое-что из того старого давления, которое она помнила по монастырю, просочилось через разрушенные заклятия. Знакомое, но отличное: не корабль-сердце Сладкого Милосердия, а другое, бьющееся в собственном ритме.
Нона попыталась увидеть Путь, но даже поврежденные сигилы ошейника по-прежнему преграждали ей дорогу, словно заросли терновника. Она чувствовала, как яд сжимает горло, доводя сердце до бешенства.
Найди лекарство!
Она посмотрела на флаконы. Слишком много. Она не знала точно, что было на клинке. Жарорез погонит сердце к гибели, горьковод задушит, красноворт парализует болью. Это может быть любой из них, все они или что-то еще, и идентифицировать противоядия только по запаху и вкусу...
Нона? Другой голос в ее голове, не Кеота. Иди ко мне!
И когда боль от сломанных ребер Ноны из жгучей превратилась в невыносимую, да еще усиленную ядом в крови, Нона выпрыгнула из своего тела и перенеслась в Чайник.
35
НОНА ОБНАРУЖИЛА, ЧТО бежит. Неловко, кренясь с одной стороны неровного естественного прохода на другую. Она понимала, что снова находится в сознании Чайник, но не понимала, почему Чайник шатается, как пьяная, и почему она не слышит даже шепота мыслей Чайник.
Неосвещенный проход не скрывал от глаз Чайник никаких секретов, и все же она ухитрилась зацепиться носком ботинка за выступ скалы и неуклюже упала на четвереньки. Боль в ноге Чайник была ничтожной по сравнению с тем, что оставила после себя Нона, но она все равно выругалась от потрясения:
— Клянусь кровью!
Чайник осталась стоять на четвереньках, переводя взгляд с одной растопыренной руки на другую.
Она пошевелила пальцами левой руки.
— Я это делаю! — она подняла голову. — Я. Нона, Нона, Нона. — Эхо подхватило ее голос.
Наступила тишина, слышался только звук отдаленного бега. Люди. Приближаются.
— О, черт. — Нона встала, обнаружив, что ее рост как-то сбивает с толку, хотя теперь она была одного роста с Чайник. Она пробежала по себе руками... Руки Чайник... на теле Чайник. — Где ты?
Звуки погони становились все громче, ближе. Нона еще раз погладила свое незнакомое тело и снова заставила его бежать, сосредоточившись на том, чтобы не споткнуться о «свои собственные» ноги, задача, которая почему-то стала очень утомительной. Через десять шагов она запуталась ногами в ножнах меча Чайник и снова упала.
— Помочь? — Нона снова встала на четвереньки. Ее ноги казались слишком длинными, а верхняя часть — какой-то неуравновешенной. Она заметила провал, каменную глотку, достаточно широкую, чтобы принять ее. Темное зрение Чайник не обнаружило дна, только почти вертикальную шахту, уходящую вниз.
Нона заколебалась. Раздались крики. Недалеко, подумала она, хотя эхо могло сыграть с ней злую шутку.
— Они охотятся за мной... где ты, Чайник?
Она могла спрыгнуть вниз и рискнуть оказаться в ловушке в сужающейся горловине скалы — подарок для бессветных, которые могли либо подмигнуть ей сверху, либо оставить умирать. Или медленно бежать дальше, постоянно падая, чтобы быть настигнутой и убитой в течение нескольких минут.
Есть паралич выбора, особенно когда то, что поставлено на карту, более ценно для человека, чем то, чем он владеет. Нона рисковала собственной жизнью с пугающей регулярностью и без колебаний, но, решая, как спасти Чайник, изнутри ее, она обнаружила, что не в состоянии принять решение.
— Чайник?
• • •
МИР ЧАЙНИК ПРЕВРАТИЛСЯ в боль, в белое море боли. С огромным усилием она разогнулась и заставила себя разлепить веки. Она моргнула. Мир казался совершенно чужим, цвета — странными, камень — живым огнем. Глаза тоже горели, словно их натерли перцем. Она лежала в коридоре, пол был залит кровью, а Ной-гуин — из которой, похоже, кровь и вытекла, — на расстоянии вытянутой руки. Плоть убийцы выглядела черной, ее маска из черн-кожи была темной, но с золотыми отблесками, как будто что-то блестящее плавало под ее поверхностью.
Чайник с трудом поднялась и втянула воздух через горло, которое казалось у́же соломинки. Руки были не ее. Одно запястье охватывал металлический браслет. С тела свисали лохмотья сорочки, почти не прикрывая наготу. Ребра кричали на нее.
Я в Ноне. Каким-то образом я нахожусь в Ноне, как она была во мне. Чайник поднесла руку к лицу. Я подняла ее руку. Я это сделала.
Спазм стиснул желудок, превратил в узел боли. Она скрутилась вокруг него, и горло полностью сжалось.
Чайник отчаянно вцепилась в ее шею — шею Ноны. Мгновение спустя она почувствовала что-то вроде обжигающей руки, которая сжала горло под бесполезными пальцами и каким-то образом снова открыла его.
Вставай. Сделай что-нибудь. Ты так же бесполезна, как и она. Грубый, неприятный голос, как у старого человека, не мужской и не женский.
Нона?.. Это была не Нона.
Ты умираешь. Шевелись!
Чайник судорожно вздохнула и поползла к Ной-гуин. Куртка ассасин была распахнута, обнажая противоядия и яды, которые она носила. Боль, слабость, удушье. Какой яд? Думай. Нахлынули воспоминания, которые Чайник унесла с собой в пустой разум Ноны. Она услышала голос Яблока, лекторский тон, который та приберегала для занятий. «У вас почти сотня вариантов для клинок-яда. Если, конечно, вы не хотите, чтобы он оставался действенным больше одного дня. В противном случае у вас не больше двух десятков. Если вы также хотите иметь возможность вывести из строя вашего противника до того, как бой закончится естественным образом, то у вас есть только дюжина. Но если вы хотите что-нибудь такое, чему человек не может сопротивляться, тогда у вас их еще меньше. И, наконец, если вы хотите добыть ингредиенты на месте, а не искать их почти по всему Коридору... их пять».