Страница 25 из 109
Чайник улыбнулась, став похожей на ту озорную послушницу, которая когда-то посыпала одеяние Сестры Колесо чихающим порошком такой силы, что монахиня сорвала с себя головной убор.
— Королева — очень страстная женщина. Ничто, кажется, не мотивирует ее так сильно, как отказ. Я никогда не была достаточно близко, чтобы прикоснуться к ней, но я слышала, как она держала двор. Она хорошо говорит и знает это.
Прикоснуться. Стекло подавила дрожь. Для Серой Сестры «достаточно близко, чтобы прикоснуться» означало достаточно близко, чтобы убить. Чайник не было приказано покончить с Адомой, но любая Серая гордилась тем, что подходила достаточно близко для прикосновения, независимо от того, делали они это или нет.
— Ты хорошо сделала, что добрались до черного льда, сестра. — В Скифроуле, недалеко от границы, черный лед коснулся южной стены коридора. Но мало кто из жителей империи когда-либо видел его. Стекло пролистала страницы, чтобы добраться до соответствующего раздела отчета. Здесь буквы шли еще плотнее и становились мельче, словно не желая расставаться со своей информацией. — Ты хорошо справилась, но я нахожу отчет о твоих приключениях там несколько запутанным. Ты потеряла след Адомы и ее священников во внешних покоях?
— Это очень трудно изложить на бумаге, настоятельница. — Чайник сгорбилась на стуле, холодея от воспоминаний. — Местами черный лед лежит рядом с чистым льдом, как чернила на белой странице, проходя сквозь него. Но когда ты приближаешься с границе Скифроула, ты проходишь через туннели и помещения, где лед становится серым, темнеет и, наконец, становится черным. И все это на протяжении нескольких миль. Это порча. Загрязнение, которое затуманивает мысли точно так же, как затуманивает лед. В нем что-то живет. Или, по крайней мере, там есть что-то не мертвое.
— Как ты потеряла Адому с ее свитой? — Настоятельница Стекло провела пальцем по тексту.
— Туннели узкие, и она оставила за собой множество охранников. — Чайник нахмурилась. — Но правда в том, что я потеряла не ее. Я потеряла себя.
— Ты сбилась с пути?
— Я провалилась в... кошмар. Лед забрал меня. — Рот Чайник превратился в оскал, возможно, вспомнив маску, которую она носила во внешнем мире. — Я бы не выжила, если бы я не была... — Она протянула руку, и тень пробежала между ее пальцами, — ...такой.
— Тогда я рада, что Госпожа Тень смогла спасти тебя дважды. — Стекло улыбнулась. — Ты оказала церкви важную услугу, сестра. Твой отчет о том, что Адома собрала у себя оба корабль-сердца Скифроула, представляет особый интерес. Кроме того, ты положила плоть на кости слухов об исследованиях бой-королевы подо льдом. Некоторые даже сомневались в существовании черного льда.
Сестра Чайник сунула руку в рясу.
— Я могу развеять эти сомнения. — Она достала пузырек, наполненный чернильно-черной жидкостью. Стекло обнаружила, что ее глаза зачарованы чернотой этого вещества. — Я отколола немного. Он растаял. — Чайник убрала пузырек во внутренний карман. — Яблоко считает, что он родственен боль-дереву Дарна.
Стекло поджала губы. Дарнишцы строили из боль-дерева свои барки. Некоторые утверждали, что эта субстанция живет даже тогда, когда ее разрезают на бревна и доски — злой дух пропитал ее насквозь, так что боль-дерево могли использовать только шаманы Дарна.
— Лес, в котором растут боль-деревья, питается талыми водами. Ходят слухи, что лед в этом районе серый. Сестра Правило однажды показала мне работы Олдерброна, архонта, который был братом Сестры Облако. Они намекают, что лед испорчен из-за какой-то работы Пропавших.
Стекло перевернула страницы и положила руку на самый верх:
— Есть ли еще что-нибудь, что я должна сказать первосвященнику Невису, когда буду докладывать ему на следующий седьмой день?
— Я бы больше беспокоилась о том, сможете ли вы доложить ему, настоятельница. Возвращаясь, я прошла через Истину и нашла время, чтобы послушать на нескольких важных углах...
Стекло знала, что это означало места, где ни одна монахиня не имела права находиться.
— И?..
— В Сладкое Милосердие скоро прибудет инквизиция.
11
НОНА КОВЫЛЯЛА ВНИЗ по высеченным в камне ступенькам в комнату Тени. Все части ее тела — даже те, по которым, насколько она помнила, не били, — закостенели и теперь протестовали при каждом движении. Она делала последние шаги, держась обеими руками за стену и стиснув зубы, пот промочил ее нижнюю одежду вплоть до тела.
Когда она вошла, весь Мистический Класс посмотрел на дверь, некоторые сузив глаза и обвиняя, другие удивляясь.
— Нона, как хорошо, что ты присоединилась к нам. — Сестра Яблоко без всякого выражения наблюдала за ней из передней части класса. В руках она держала шляпу и шарф. — Из-за своего опоздания ты вызвалась в третий день помочь мне провести урок в Красном Классе. Мы варим рвота-траву.
Нона знала, что спорить бесполезно. Она проковыляла к Дарле и села рядом. Рвота-трава перегоняется в жидкость, которая может быстро вызвать рвоту и диарею. Иногда тот же эффект производил и ее запах. Это всегда был грязный урок.
— У тебя такой вид, будто ты упала со Скалы, — прошептала Дарла.
Нона огляделась. Ни Элани, ни Джоэли не было. Кроси сидела, сгорбившись над своими записями, один глаз почернел, распух и превратился в щель, синяк покрывал большую часть другой стороны ее лица.
— Сегодня мы возвращаемся к теме маскировки, Нона. — Сестра Яблоко высоко подняла шляпу, бесформенную вещь из темного фетра, какую мог бы носить рыночный торговец. — Что особенно уместно, поскольку ты следующая на Тень-испытании.
Нона начала было открывать рот, чтобы запротестовать, но тут же закрыла его. Каждая послушница Мистика проходила вызов каждый год; без успешного испытания никто не мог перейти в Священный Класс, не мог питать надежды стать Сестрой Благоразумия. На самом деле у Ноны, лишившейся тени, не было никаких шансов на Серое, так что хорошо, что она отдала свое сердце Красному.
— Замаскироваться, — сказала Сестра Яблоко, — значит изменить свое мышление не меньше, чем внешность. Так меня учила сестра Перец. Да, вы слышали о ней. Сестра Перец могла в простой серой тунике — или коричневой, если она выворачивала ее наизнанку, — не вызывая подозрений войти в ворота дюжины особняков аристократов и Залов гильдий. Я подозреваю, что она могла бы войти в половину из них, одетая в мешок. Сестра Перец знала, всей глубиной души, что принадлежит каждому из этих мест. Она знала, кто она такая, зачем идет, что ждет ее внутри, и точно знала, сколько внимания следует уделять тем, чья работа — остановить ее. Тело говорит на своем языке, и сестра Перец могла использовать свое, чтобы сказать все, что ей было нужно.
Нона уставилась на шляпу, которая двигалась вместе с рукой Сестры Яблоко, когда та говорила. У Ноны никогда не было таланта к актерству или подражанию. Рули могла говорить, как любая из учительниц. Она сосредоточилась на их манерах и одежде, преувеличивая их до такой степени, что послушницы заходились от смеха и даже могли обмочиться. Это было что-то вроде музыкального слуха. Этот талант у Ноны отсутствовал.
— О более полных маскировках мы поговорим на последующих занятиях. Изучение того, как поддерживать наряд или униформу и как ее носить, так же важно, как правильно подобрать цвет и количество пуговиц. Однако, даже если вы замаскируете себя достаточным количеством краски, чтобы походить на часть стены, вплоть до мельчайших деталей... нервная стена, которая думает, что она не принадлежит этому месту, будет обнаружена и заколота, тогда как уверенная стена, которая знает свое место и долг, которая думает мыслями стены и любит свои кирпичи, будет в порядке. Поверьте мне.
Сестра Яблоко начала демонстрировать самые разные походки, от шаркающей до смелой.
— Говорю вам, послушницы, как Сестра Благоразумия — хромота может спасти вам жизнь. Люди в целом видят очень мало и помнят еще меньше. Представьте себе, что кто-то из вас, хромая, идет по рынку и приближается к некоему высокопоставленному чиновнику в мехах и церемониальных цепях, а его охрана находится рядом. Допустим, он в девятый раз хлопает себя по внутреннему карману, проверяя важные бумаги, которые должен принести какому-нибудь еще более высокому начальству. И они исчезли! Внезапно он вспоминает женщину, которая наткнулась на него — и мгновенное прикосновение. «Остановите ее!» — кричит он. Остановить кого? Он стремиться вспомнить детали. И все, что он может вспомнить, все, что любой из них может вспомнить с уверенностью, это... «Она хромает!» — И, конечно, она уже не хромает. Она уходит смелее, чем любой генерал, с высоко поднятой головой. И не прямо, а по касательной, которая говорит, что ее ничто не заботит.