Страница 11 из 16
– Не думаю. Кевин всегда был.. – отец печально усмехается – душкой. Поэтому я с ним и проводил больше всего времени. Остальные братья и сестры меня.. боялись. Даже до проклятия. Они знали, чей я сын и как появился на свет. Мне кажется, каждый чертов день они только и ждали, когда же я, наконец, сдохну. Их страх пропал, только когда они сами стали бессмертными. А Кевин не боялся меня никогда. И поплатился за это.. Если бы он держался подальше, как остальные, быть может, я бы растерзал кого-то другого.
Папа замолкает, после чего, взъерошив волосы, заключает:
– Кевин не был злопамятным. К тому же, я убил его не нарочно. Это.. было проклятие. Я думаю, он это понимает. Даже если он и питает ко мне какие-то недобрые чувства, не думаю, что он питал их и к той маленькой девочке, в которой текла моя кровь. Не знаю, зачем он изначально связался с тобой, но очевидно, что потом он, как и я, лишь пытался оградить тебя и защитить. От тебя самой, от того, кто ты есть, от одиночества, плохих мыслей и всего остального. Пытался помочь своей племяннице. Но у нас обоих этого не вышло вовремя.
Да.
Не вышло.
И ценой стала жизнь пятерых людей.
Ладно, только двоих из них я действительно оплакиваю. Нейт и мама.
Они все еще могли жить.
И пусть для папы – лишние пятьдесят лет это немного, но я бы все отдала за возможность быть рядом с ними даже хотя бы на день дольше.
– Почему тогда, если он дух, его рисунки на зеркале видели все, а слышала только я?
– Рисунки – это механическое воздействие. Как открыть шкаф, или сбросить посуду со стола. Результат его виден и слышен всем. А голос, разговоры с умершим – это доступно далеко не каждому.
– Ты про экстрасенсов?
– Я про ведьм.
– Ведьм? – истеричный судорожный вздох против воли вырывается из меня – так кто я в итоге-то, пап? Вампир? Внучка Вендиго? Гибрид? Теперь еще и ведьма? Кто?!
– Все они вместе взятые. Ты дитя Тьмы. Ведьмы, как моя мать – могли быть лишь посредниками между Миром Живых и Миром Мертвых. Мы – и есть Мир Мертвых. Этот мир – наш. Мир Тьмы – наш. Мир Мертвых – наш. Мы гибриды, Джейзи. Мы те, кто должны были умереть, но умудрились выжить. Нам нет определения, потому что таких, как мы, на свете больше нет. Мы и проклятые, и бессмертные, и дети Тьмы, и ее чертовы рабы. Мы можем то, что могут ведьмы, а можем то, что им даже и не снилось. Мы не посредники с Тьмой. Мы и есть Тьма. И поэтому ты слышала того, кто ей принадлежит. Без проблем и помех, словно стоящего рядом. Но остальные – взмахивает руками – разумеется, мать твою, этого не могли.
– Но почему тогда.. – я хмурюсь, опустив глаза в пол – почему тогда в последний день Кевин пропал? Почти перед самой.. трагедией.. я обращалась к нему. Перед тем, как пойти на кухню. Он не ответил.
Поднимаю глаза на папу:
– Он отвернулся от меня, потому что знал, что я сделаю?
– Думаю, он отвернулся от самого себя, солнышко – папа наклоняется и целует меня в лоб – он знал что будет, но не мог этого предотвратить. Знал, как отразиться это на тебе. Думаю, его это съедало. Он просто не мог продолжать общаться с тобой, поняв, что то, что будет – уже неизбежно.
Помолчав, папа добавляет:
– А может.. он просто сказал слишком многое.
– То есть?
– Я же говорил, что духи не могут вмешиваться в ход событий Мира Живых. Может, когда он сказал,
(..и чем существеннее событие – тем менее очевидные намеки им дозволены..)
что вы никуда не переедете – то перешел черту.
– Что это значит?
Но папа молчит, опустив глаза.
Силюсь держаться стоиком, и упрямлюсь:
– Но ведь уже умерший не может умереть повторно, правда?
– Он может просто исчезнуть.
– То есть?
– Умерев, человек становится духом, бесплотным созданием, принадлежащим Свету или Тьме. Став им по каким-то причинам неугодным – он превращается уже в ничто, так как дух сам по себе существовать не может.
– Хочешь сказать, что Кевин.. – запинаюсь, с трудом сдерживая слезы – превратился в Ничто? – судорожно всхлипываю – и опять из-за меня? Даже он? Я умудряюсь вредить даже мертвым!
– Джи, во-первых далеко не факт, что это так. Возможно, он просто.. выжидает время. Может, он просто выполнил свою роль в твоей жизни и поэтому ушел. Я просто предполагаю всевозможные варианты.
– Мне не нравятся эти варианты – я утыкаюсь ему в грудь и опять реву. Наверное, за последние дни из моих слез уже можно было сколотить шестой океан – я хочу обратно. Хочу все это забыть. Ничего не знать.
– Мне так жаль, детка – он крепко сжимает меня в объятиях – ты не заслужила всего этого – отстраняется и, взяв в ладони мое лицо, требовательно заявляет – но ты сильная. Ты же Райтсон. Ты не просто справишься с этим – ты станешь лучше, чем была. Лучше, чем я. Лучше, чем кто-либо из моих чертовых родственничков. А главное, ты сделаешь то, чего не смог ни один из нас за все века.
– Что?
– Ты станешь счастливой..
…Не знаю, могу ли я сказать сейчас, что я счастлива.
Счастье для меня сильно видоизменилось.
Счастлива таким образом, каким была с мамой и Нейтом – я уже не смогу быть никогда. Быть счастливой – человеком, школьницей, сестрой, обычным смертным. Такое счастье уже навсегда мне стало недоступно.
Но, возможно, я могу сказать, что я счастлива в своем новом воплощении. В новом понимании счастья. В тех его границах, которые доступны мне отныне и впредь.
Это не счастье с барбекю, шашлыками и звонким смехом.
Но это счастье, когда ты не хочешь себя убить. Когда тебе не мерзко смотреть на себя в зеркало. Когда у тебя не вызывает отвращение то, кем ты являешься.
Когда ты шаг за шагом начинаешь принимать себя такой, какой ты родилась и какой останешься навечно.
В этом плане я, наверное, понемногу начинаю обретать счастье.
Начала, когда мы с отцом навсегда покинули Штаты. Случилось это довольно скоро после произошедшего. В первую же неделю.
Это была вынужденная мера.
Тогда я, наконец-то, и узнала, что случилось с моим домом и трупами, которые мы там оставили.
Обрывки воспоминаний хранились в моей памяти, но в том своем состоянии я не могла их соединить воедино. К тому же, для цельной картины произошедшего – я многого не знала. Но папа рассказал мне, что на самом деле стало с телами когда-то любимых мною людей, зачем это было сделано и как теперь необходимо в связи с этим поступить нам самим.
Думаю, наш спешный отъезд из Штатов без планов на возвращение – стал в каком-то смысле окончательной бесповоротной точкой. Той спичкой, что сожгла все мосты с моей прошлой жизнью и оставила на их месте лишь огромные саднящие ожоги, которые, впрочем, зажив, грозились превратиться однажды лишь в едва заметные шрамы..
…В тот день, день Трагедии, я не помнила, что было после того, как папа зашел в мою комнату. Где я, скорчившись, сидела на полу и опиралась на спинку кровати. Он присел, обнял меня, а потом я помню уже только комнату в его пентхаусе.
Точнее, свою комнату.
Свою комнату в его пентхаусе.
Долгое (относительно моего времяисчисления, где каждая минута за год) время я даже не задавалась вопросом, что там произошло и что там теперь. Конечно, стоило задуматься, что что-то в тот день было, хотя бы потому, что я не могла сидеть в своей комнате там, а потом резко оказаться в другом конце города с пробелом в памятью.
Но тогда пробел в памяти был не самой большой моей проблемой. Однако, стал.
Вначале папа не грузил меня этим.
Когда я больше походила на овощ, у него была лишь одна задача – хоть как-то вытащить меня из этого болота, пока я не ушла туда с макушкой.